Возвращение домой

Взгляд священника. Сборник статей протоиерея Георгия Вольховского

Братья и сестры!

В храме святого равноапостольного князя Владимира за чтением «Псалтири» ежедневно возносятся молитвы о живых и усопших.

Вы можете подать записки о здравии и упокоении родных и близких, которые будут молитвенно поминаться как в продолжение сорока дней, так и в продолжении шести месяцев.

Записки заполняются и подаются в иконной лавке храма по адресу: 49032, г. Днепропетровск, пр. Петровского, 4 (телефон 370-24-55).

Протоиерей Георгий Вольховский – настоятель храма в честь святого равноапостольного князя Владимира. Имеет высшее светское образование, архитектор. Закончил киевскую духовную семинарию и киевскую духовную академию. Автор многих статей, которые являются ответами на вопросы верующих и неверующих.

Это спасительно для нас, что Бог оставил неизвестным день смерти: да занимается каждый спасительною мыслию о последнем дне своем.

Блаженный Августин

Это было в далеком детстве, когда мне было лет пять-шесть. Живо помню, как впервые встретившись со смертью, я был потрясен и испуган. Смерть тогда отобразилась в образе мальчика, убитого током. Он был постарше меня и жил в соседнем дворе. Из этого-то двора смерть и обратила на себя внимание надрывным криком его матери, стоявшей у гроба. Криком отчаяния и безысходности. Криком, идущим откуда-то из глубины, из сердца, из души. Он проникал внутрь, заставляя сердце холодеть и сжиматься. Оно тревожно билось и исполнялось страхом перед чем-то, доселе неведомым, страшным и трагичным.

Мальчик лежал в гробу. Неподвижный и какой-то почерневший. Совсем не похожий на себя.

Как бы подхватывая крик матери, заиграл стоявший рядом оркестр, и в том, как он играл, тоже были какой-то надрыв, трагизм и безысходность. Заплакали стоявшие у гроба люди, а в окнах домов показались любопытствующие лица. Печальная процессия неспешно тронулась, никого вокруг не оставляя безучастным.

Я не понимал до конца, что происходило. Хотя осознавал, что происходило нечто ужасное.

Услышав от своей мамы, что мальчика убило током, что он умер и что его больше не будет, я спросил: «А как это его не будет? Он же вот, лежит… А где он будет?.. А мы тоже можем умереть?». И, услышав утвердительный ответ, сказал: «А я не буду закрывать глаза. И не умру никогда».

– Когда ты вырастешь, люди научатся побеждать смерть, – сказала мама, видя, как я был потрясен увиденным и услышанным, – так что тебе нечего бояться.

Но это утешило меня мало, а еще и озадачило. Озадачило словом «смерть». Оно казалось холодным, твердым, хлестким, колючим, чужим. И непонятным.

– А что такое смерть?

Однако услышанный ответ так и остался мною не понятым. И эта непонятность только добавила к тому, что было от увиденного в моем сердце, еще и ледянящую таинственность, во мраке которой скрыто то, чего я так стал бояться и не хотеть. Я стал бояться и не хотеть смерти. Это была боязнь не покойников, не гроба или какой-либо атрибутики смерти. Это была боязнь того непонятного, что заставляет остановиться сердце, что отнимает жизнь, радость, улыбку. Того, что приводит к расставанию, к разлуке. Того, что развевает мечты, разрушает дела и прекращает чувства, оставляя лишь обрывки воспоминаний.

Мое потрясение было одновременно и откровением, и «недоумением о смерти» Откровением о том, что меня может не быть.

Человек не хочет верить, что это произойдет именно с ним…

Перенеся несколько инсультов, отец стал терять ясность мысли и речи. Но когда временами он приходил в сознание, то говорил моей маме все время о Боге.

– Ты же у нас был неверующий, – удивлялась мама.

– Я знаю, что Он есть, я Его чувствую…

В одно из таких просветлений он сказал:

– Я хочу, чтобы мне читали «Псалтирь». Чтобы, когда я умру, мне читали «Псалтирь». Священники читали.

– Ты хоть знаешь, что такое «Псалтирь»? – спросила мама?

– Я знаю.

Вечером накануне смерти он молвил:

– Я хочу домой.

– Ты же дома.

– Нет, – вздохнул отец.

– Если ты скажешь адрес, я отвезу тебя, – маме казалось, что он не понимает, что говорит.

– Нет, – снова вздохнул отец, – мой дом там… Он поднял обе руки и посмотрел вверх.

– Мой дом там…

Ночью он поднялся, привел себя в порядок, умылся, лег на спину, скрестив на груди руки, и… отправился домой. Лицо его было спокойным и просветленным. Соседи и друзья, приходившие прощаться, отмечали, что он был, как спящий, видящий приятный сон. Блаженный сон… А ночью у его гроба я читал «Псалтирь».

Господь по-разному готовит Своих детей к возвращению домой. У каждого своя дорога.

Наверное, так было надо, чтобы, пройдя нелегкий жизненный путь, отец за четыре года до смерти принял Крещение. Я сам венчал родителей. Болящего отца соборовал и причащал. И уставшая от суеты душа, для которой болезнь обесценила все земные привязанности, встретила Господа блаженной улыбкой. Его не пришлось утешать или успокаивать. Это сделал Бог…

Мы приходим из тайны возвращаемся в тайну. Пятнадцать минут назад я стал писать эти строки – сейчас уже ближе к концу своей жизни на пятнадцать минут. Время неумолимо. Время, наша жизнь и смерть тесно связаны. И наше отношение смерти к неизбежному трагизму жизни показывает, каковы мы сами.

Мы скорбим о наших близких, мы оплакиваем свои утраты, но насколько мы сами готовы встретиться лицом к лицу с реальностью смерти?

Мысль не любит и не хочет задерживаться на этом. Такова уж наша природа. Когда стоишь у гроба, кажется, что это может случиться с другими, но не с нами. Увы, действительность не всегда соответствует этому.

A время идет…

И думать об этом не хочется. Страшно. Потому, что в смерти – обреченность, особенно, когда нет Веры. И слова утешения обреченности невозможно подобрать, когда нет Веры.

Что сказать ему, умирающему, и близким? Чем успокоить душу, не знающую Бога? Здесь смерть – тупик, небытие, мрак, чернота… Отсюда и противление. Человек не хочет верить, что это произойдет именно с ним.

Привезли к больному в онкоцентр. Он удивлен.

– Зачем привели священника? Легче станет, сам приду в Церковь…

От исповеди Причастия отказался. Побеседовать с неохотой согласился, хотя и добавил:

– О чем говорить? О Боге мне неинтересно.

Указываю ему на будильник на столе:

– Зачем он тебе?

– Как зачем? – недоумевает.

– Ну зачем, здесь в больнице тебе будильник? Ухмыляется. Пристал поп… Шел бы себе…

– Ну новости включить, фильм посмотреть, лекарства вовремя принять… – кивает на тумбочку, заваленную лекарствами.

– Часы не только это показывают. Видишь стрелку секундную. Тикает. Это время твоей жизни уходит с каждой секундой.

– Батюшка, не пугайте, – отмахивается и отворачивается, – сейчас исповедоваться не буду…

И, помолчав, добавил:

– Потом, когда выпишусь.

– Я не пугаю. Правду говорю. Часы о смерти напоминают, прежде всего. Ты на них чаще смотри и об этом вспоминай…

Через четыре дня снова пришел нему, но… уже на погребение.

A время идет…

– Я умру… – то ли утверждение, то ли вопрос. После причастия ее взгляд спокойный и немного усталый. Врачи развели руками и выписали ее из больницы. Умирать… Рак…

Я утвердительно кивнул головой.

– Как это будет?

– Будет легко. Легко и спокойно. И боли уйдут…

– A потом?

– Причастием Господь благословил исход твой и путь по твоем исходе. Ведь ты не умрешь. Тело умрет, а ты перейдешь в иной мир, живая, себя помнящая и весь окружающий мир узнающая. Там встретят тебя родители. Прихожане наши, что раньше отошли. Поклонись им, наши им передай приветы и попроси о нас… – Это говорю не свое. Это вычитал в письме Феофана Затворника к его умирающей сестре. Не свое… но и свое. Потому что близкое. – Там лучше тебе будет, чем здесь.

– А если ад?..

– Нет. Бог покаяние и Причастие тебе даровал. Любит тебя. А грехи изгладила, когда покаялась…

– Расставаться не хочется, – вздохнула глубоко, глаза прикрыла.

– Мы и не расстаемся. День-другой, и мы с тобою. Потому не тужи об остающихся… Это там времени нет. А здесь одно мгновение, и мы встретимся.

– Дочь остается. В церковь не ходит. Все работа, работа, дела…

– А ты наказ, благословение свое ей дай, чтобы в церкви была. Последнее благословение она не нарушит. Любит. Стоит за дверью, переживает.

– Дай Бог, чтобы смерть моя ее к Вере привелa…

– Приведет. И любовь твоя, и наказ, и ее любовь…

Она улыбнулась. Прощаясь, попросила благословение… Лицо умиротворенное и спокойное. Она была готова к возвращению. А дочь пришла в храм…

A время идет…

Когда умирают пожилые, мы относимся к этому как к событию, которое следовало ожидать. Тяжелее, гораздо тяжелее, когда умирают дети. Как пережить утрату ребенка или любимого человека, унесенного смертью в расцвете лет? Почему они умирают? Чем утешить родителей?

В гробу лежал юноша. Пятнадцать лет. Красивый. Над верхней губой начинал пробиваться пушок. Родителям дают нюхать нашатырь. Возле гроба одноклассницы. Плачут взахлеб. Он им нравился. Друзья рядом. На лицах печаль растерянность. Как такое может быть? Ведь жизнь кажется бесконечной. Особенно в этом возрасте.

Трехлетняя девочка. Маленький гробик. Вся в белом. Как невеста. Да наверное, и есть невеста. Невеста Христова. Вся в цветах живых. Как будто спит. Только посиневшие губки и ручки напоминают – не проснется. «Господи, упокой младенца», – тихо поем чин погребения младенческого.

A время идет…

Тимофею было четыре годика. Именно его болезнь, рак, опухоль, болью впившаяся в мозг, привела родителей храм. Это последняя надежда. Последнее упование. Да и куда еще идти, когда врачи бессильны. Кто успокоит, кроме Бога. Причастие. Отец держит его на руках. Голова на плече отца. Тимофей поднял голову и посмотрел. Взгляд… старика, прошедшего жизнь. Серьезный и сосредоточенный, уставший и… прощальный. В нем уже вечность. Потрескавшимися губками берет Причастие и снова кладет головку на отцовское плечо. Боль и детство, отмеченное болью, сделали его взрослым. Обезболивающее колют каждые полчаса.

– Врачи предлагают еще то-то и то-то. Вдруг поможет? Может попытаться еще и этим лечить… – спрашивает отец.

– Не надо. У него взгляд… – это устами моими его глаза отвечают. Отпустить просят. Там покой боли нет. В эту ночь Тимофея призвал Бог. Еще одним ангелом больше стало.

В этом, наверное, и есть смысл. И еще, чтобы родители с Богом остались, чтобы расставания не было. Ему там лучше, чем здесь, на земле, лучше, чем нам, а для родителей Небо стало намного ближе…

Пишу, а телефон звонит.

– Батюшка, благословите. Людмила говорит. Батюшка, врач сказал, наверное, Никиты в эту ночь не станет. Помолитесь…

Никите несколько недель. Крестил его в детской реанимации. Голос у бабушки спокойный. Она верующая. Сердцем понимает, что если Господь его призовет, ангела призовет, молитвенника за родных своих.

A время идет...

Пока пишу, в мире кто-то умер. Смерть оставляет за собой обрывки многообещающих жизней, подобных неоконченной симфонии. Во время Великой Отечественной войны в бою был убит красноармеец Александр Зайцев. Друг нашел в кармане гимнастерки убитого стихотворение, написанное накануне боя.

Послушай, Бог, еще ни разу в жизни

С Тобой не говорил я, но сегодня

Мне хочется приветствовать Тебя.

Ты знаешь, с детских лет всегда мне говорили,

Что нет Тебя, и я, дурак, поверил.

Твоих я никогда не созерцал творений.

И вот сегодня ночью я смотрел

На небо звездное, что было надо мной.

Я понял вдруг, любуясь их мерцаньем,

Каким жестоким может быть обман.

Не знаю, Боже, дашь ли Ты мне руку?

Но я Тебе скажу, и Ты меня поймешь.

Не странно ль, что среди ужаснейшего ада

Мне вдруг открылся свет, и я узрел Тебя?

А кроме этого, мне нечего сказать.

Еще хочу сказать, что, как Ты знаешь,

Битва будет злая;

Быть может, ночью же к Тебе я постучусь.

И вот, хоть до сих пор я не был Твоим другом,

Позволишь ли Ты мне войти, когда приду?

Но кажется, я плачу, Боже мой,

Ты, видишь, что со мной случилось,

Что нынче я прозрел?

Прощай, мой Бог!

Иду и вряд ли уж вернусь.

Как странно, что теперь я смерти не боюсь.

Это молитва. Молитва солдата, идущего на смерть. Он с ней, со смертью, лицом к лицу. Вера в Бога пришла внезапно и просветила его, уничтожив страх перед смертью. Смертью земной. С Богом каждое движение секундной стрелки уже не к смерти приближает. Приближает к Вечности. Солдат Александр Зайцев почувствовал именно это. И уже нет мрака, нет небытия… И симфония, оборванная на земле, продолжает звучать на небесах. В Вечности.

«Я иду на смерть, вы остаетесь жить, но один Бог знает, кто из нас идет лучшим путем», – это сказал перед своей смертью Сократ. И можно, как он, стоически принять чашу с цикутой ради своих убеждений, но в душе останется обреченность. Обреченность человека, не познавшего Бога. Доказать Вечность невозможно. Как невозможно доказать любовь, пока не познаешь ее сердечно.

Путь один. Как у солдата Александра Зайцева. Поднять глаза к небу, чтобы ожить, чтобы почувствовать, что Вечность рядом.

А как же суета и сутолока? Как же спешка и работа? Как же заботы?..

A время идет…

Может быть, через мгновение, может, через час, может, через месяцы или годы, но рано или поздно и я переступлю черту вечности. И в ту же секунду стану на все глядеть по-другому.

Внезапно потеряет всякое значение то, что представлялось мне столь важным: планы на завтра, строительство дома, работа и заработок… успехи и неудачи… накормить, обуть, одеть, дать образование…

А то, о чем думал так мало, вдруг окажется жизненно важным. Я со всей силою осознаю те истины, которые мне были известны, но никогда в полноте до моего сердца не доходили. Я, наверное, всем сердцем пожалею, что так и не смог любить и даровать любовь тем, кто был возле меня. Я восскорблю, что заботился не о бессмертии в любви своих детей и готовил их не к Вечности, но более к тому, что в вечности им не пригодится. И боль поселится душе, так как пойму, что вечном расставании с ними, любимыми, виноват я сам.

Я пожалею, что не слишком усердно читал Слово Божие, формально каялся и нерадел о молитве, что на земле не узнал Господа так, как Он этого хотел… Я, наконец, пойму, что главное значение для Бога имеет то, что я есть во Христе, и мне отчаянно захочется вернуть хоть тысячную долю времени, которому я бездумно позволил протечь сквозь пальцы. Я не смогу не поразиться бесцельности прожитой мною жизни, захочу вернуть и прожить жизнь снова, захочу переиграть бесчисленные жизненные ситуации, которые могли послужить славе Божией, но так и не послужили… Но будет уже слишком поздно. Время кончится. К возвращению домой я был не готов…

«Ты знаешь, с детских лет мне говорили, что нет Тебя, и я, дурак, поверил»…

A пока время идет…

Взгляд священника. Сборник статей протоиерея Георгия Вольховского

Поделиться: