Письмо памяти

Дорогой мой, любимый папочка!

Прости за то, что не могу рассказать твоим внукам и правнукам о твоем участии в Великой Отечественной – с первых ее дней до последних. И уже совсем никто не сможет хоть что-нибудь пересказать. В моей памяти осталось всего несколько эпизодов. Спешу записать хотя бы их.

Мама провожала тебя на вокзал под взрывы снарядов. Ты отправлял ее домой, а она не хотела отпускать тебя. Вы боялись друг за друга и неизвестности. Но все-таки расстались на четыре долгих года: ты – не зная, дошла ли твоя молодая жена до хатки в районе транспортного института, а она – не зная, сел ли ты в поезд. И потом муки ожидания – до первого письма, а потом до следующего. Тебе тогда было 32 года, маме – 23. У нее осталась твоя фотография – молодого подтянутого кавалериста буденовской армии, а у тебя ее фотокарточка – строгой пышноволосой красавицы (пол-Европы прошел, а лучше Лизочки – всю жизнь ты только так ее называл – нигде не видел), и одно совместное фото осталось у обоих – вы там за год до войны.

Ты ждешь, Лизавета, от друга привета,

И не спишь до рассвета – все грустишь обо мне.

Одержим победу – к тебе я приеду На горячем вороном коне…

Тебе, немногословному, эта песня помогала не только говорить с любимой женой через время и расстояния, но и выживать в самых тяжелых боях. Но не на коне ты воевал, а тянул по фронтовым ухабистым дорогам свой миномет – в дождь и в слякоть, в жару и в холод.

06.jpg

06.jpg

Не знаю, в скольких боях и атаках ты участвовал, но каждый раз смотрел в лицо смерти, потому что каждый бой мог оказаться для тебя последним. Самое страшное на войне, как ты говорил, – переправа. На земле стоны раненых заглушались грохотом сражений; бойцов уносили санитары или друзья. А на воде – все на краю гибели. На дно шли и убитые, и тяжело или легко раненые, и не умеющие плавать. Всю жизнь тебя преследовали жуткие крики о помощи и чувство бессилия перед теми обстоятельствами и перед смертью.

О жестокой войне напоминали и твои шрамы. Осколок в плече извлекли в гос-питале, но ныло в этом месте все годы. Другой шрам, справа над верхней губой, – от первой немецкой психической танковой атаки. Командованию сообщили, что приближается колонна танков. Вам, солдатам, приказали рыть окопы. Хоть и быстро мелькали вниз-вверх саперные лопатки, которыми выкидывали землю, но скорость бронированных машин была значительно большей. Они возникли внезапно: огромные, холодные, мощные, ревущие. И многие ребята (некоторые из них даже поезда до этого не видевшие) в ужасе бросились от них бежать, кое-кто терял рассудок. Кто-то падал в еще не дорытый окоп лицом к земле, кто-то спиной вниз, сложив руки на груди и закрыв глаза. Некоторые остались так лежать, как в гробах, раздавленные гусеницами «тигров». Вас командир повел в атаку. Беспрерывно строчили пулеметы на танках. Одна пуля попала в тебя. Но Господь миловал. Ты тогда получил медаль «За отвагу». Что было потом – не знаю. А мама получила сообщение, что ты ранен и находишься в госпитале. А Особенно врезался в мою память рассказ о битве под Кенигсбергом – городом-крепостью, которую взять было немыслимо: огромные стены, водная преграда, грандиозное укрепление. Ты, как и многие, не представлял, что можно преодолеть непреодолимое. Но вы это сделали – с Божьей помощью! Ведь, как знаем теперь, сама Заступница Небесная была с вами.

07.jpg

07.jpg

Там, после боя, вы, победители, грелись у костра. Тебя вызвали в караул. Как не хотелось уходить от тепла и короткого отдыха. Когда ты переходил через мостик, сзади раздался мощный взрыв. Оглянулся – в воздухе земля, черный дым и какие-то остатки от твоих товарищей. Не удивляюсь, мой родной, что так часто болело твое сердце. И у меня заныло оно, когда точно такой эпизод прочитала я в сочинении моей ученицы Виточки Батутиной «Орден в нашем доме» о гибели ее дедушки, которое она написала через месяц после твоей смерти.

А тебя, дорогой мой, оберегала молитва мамы. На Финской войне погиб твой отец, мой дед, Кирилл. В начале войны моя бабушка Ксения получила похоронки о смерти младшенького (имени его не знаю) и старшего из шести детей – Петра, который не успел узнать, что продолжателя рода Марчишиных назовут в его честь. Всю силу своей материнской любви бабунечка вложила в горячую молитву о тебе, третьем сыне-фронтовике. И Господь откликнулся на ее прошения.

Молчаливый мой солдат, твоя невестка рассказывала, как ты, вернувшись с войны в село Краснополь на Житомирщине, встретился с младшим братом Василием. Огромная грамота Верховного Главнокомандующего была сложена в планшете вчетверо, другие тоже за его же подписью, – вдвое. Там же награды за бои на территории Украины, России, Белоруссии, Чехословакии, Австрии, Германии. А о чем говорить… Разве все перескажешь? Так и промолчали весь вечер.

Мне, вашему долгожданному ребенку, ты позволял все. Твоими наградами я играла в песочнице, поэтому их сохранилось меньше, чем удостоверений к ним. Многих не досчитались, когда прикрепляли эти вехи твоей жизни к красным подушечкам. Их под траурные мелодии духового оркестра несли твои товарищи из бригады коммунистического труда мелькомбината, где ты проработал после войны 24 года.

08.jpg

08.jpg

Как гордился ты юбилейными медалями ко Дню Победы! А я гордилась тобой, когда с мужем и двумя сынишками, набрав в охапки сирень и тюльпаны, шли все вместе к Монументу Славы, к мемориальному кладбищу на Октябрьской площади, к зданию диорамы, где выставлена техника времен Великой Отечественной. Ты фотографировался с внуками возле артиллерийского орудия и вспоминал, что с таким же прошел фронтовыми дорогами и салютовал из него в День Победы.

Мы клали по цветку или ветке на одинаковые гранитные плиты, под которыми лежат и рядовые, и генералы – солдаты Второй мировой. Прибирали могилки, в которых лежат неизвестные солдаты (где-то в одной из таких мамин 18-летний брат Николай), и стояли, склонив голову, в минуте молчания.

Н е у т о м и м ы й мой труженик, во дворах на улице Приказной и на Мостовой, где мы жили, тебя называли Мичуриным: что ни воткнешь в землю – все растет, цветет, глаз радует и плодоносит. Однажды от друга-фронтовика ты получил в подарок саженцы винограда. Более тридцати лет прошло, как ты посадил их под стеной нашего дома, но до сих пор радует виноград соседей и прохожих. Люди живут, пока их помнят. Я помню. Ты жив в моей памяти, родной мой папочка.

Мы помним вас, солдаты Великой Отечественной войны…

Помяни их, Господи, во Царствии Своем.

Р.Б. Зоя Марчишина

Летописец№ 5 (15), 2010

Поделиться: