Любим и помним

Когда я беру в руки твою фотографию, я всегда говорю: «Прости меня, папа. Я люблю тебя». Почему эти слова приходят, не знаю… Наверное, я, как и многие дети, что-то недосказала тебе при твоей жизни на земле. И поняла это, когда ты ушел в вечную жизнь. Мои воспоминания о тебе – это мудрость, ум, мужская красота, стать, гимнастерка, шинель, портупея, физическая сила и твои руки, которые умели делать все, чему можно только было научиться, во время такого долгого, трудного, но замечательного жизненного пути.

И, конечно, День Победы в нашей семье всегда был и остается знаменательным событием. Ты прошел всю войну сапером, разминировал Крым, Варшаву. Был ранен…

16.jpg

16.jpg

Я много раз просила тебя написать мемуары о своей жизни и особенно о военных годах, но ты не смог – слишком тяжело тебе было перелистывать в своих мыслях день за днем голодное детство в селе Хмельницкой области с братом и мамой, самостоятельную жизнь с четырнадцати лет. Чтобы попасть на фронт, тебе пришлось год быть в лагере для неблагонадежных из-за отца, который уехал в Канаду на заработки и не вернулся. «Что такое лагерь – вам лучше не знать» – это твои слова. Потом передовая – от рядового до младшего лейтенанта. Ты остался служить в армии после войны. Наша семья жила в Забайкалье, под Читой, 18 лет, мое детство прошло там, среди сопок, грибов и багульника. Дружная, счастливая семья – мама, брат и я. Мы были за тобой, как за каменной стеной, и хотя бывало трудно, но спокойно и уверенно. Всегда! Ты очень ждал всегда этот особенный день – День Победы. Надевал парадную военную форму, на кителе – награды, и мы все ехали с цветами к Монументу Славы. Многие люди, особенно дети, подходили к тебе, рассматривали ордена и медали, которые редко у кого могли видеть, дарили тебе цветы. Потом мама накрывала на стол, приходили соседи, пели песни времен Великой Отечественной войны.

И вот только тогда ты рассказывал о войне, о своих фронтовых друзьях, о событиях тех лет…

В последние годы, когда уже тяжело болел, ты много размышлял о смысле жития. На твоем столе лежала раскрытая Библия. И пришел ты к этому на исходе жизни. И это твоя личная Победа!

И опять – День Победы! Четыре года назад ты очень хотел еще раз встретить этот праздник. Не случилось… На надгробной плите написано: МОЩАНЕЦ ГРИГОРИЙ НИКИТОВИЧ, полковник, 22.12.1922 – 18.04.2006.

Любим и помним… Две гвоздики, георгиевская лента и православный крест…

Р.Б. Лариса Семидоцкая

БОЛЬ

65-й годовщине Великой Победы и моим родителям, участникам Великой Отечественной войны

Нью Йорк. 2010 год. Конец января…

17.jpg

17.jpg

Вечером после трудового дня я сижу на диване в своей комнате. За окном снег и ледяной ветер, а в квартире тепло и приятно. Я только что поужинал, выпил чашку горячего чая с лимоном и расслабился. Прошло уже десять с половиной лет, как мы приехали в Америку. Время прошло мгновенно, но многое произошло за эти годы. Постепенно привыкаем, насколько это возможно, к новой жизни, но все равно воспоминания возвращают к той стране на противоположной стороне Земного шара. Там прошла лучшая часть жизни, там пришлось оставить очень много и самое главное – могилы моих родителей. А сами они сейчас смотрят на меня с двойного портрета на стене над телевизором. Молодые, красивые офицеры Советской Армии – капитан и старший лейтенант. Очень молодые, но уже повидавшие столько, сколько не успели повидать, прожившие долгую жизнь. Эта фотография начала 1945 года, когда они, несмотря на войну, решили пожениться. Очень странно, но если бы не война, то не встретились бы мои родители, не было бы на свете меня, не сидел бы я сейчас на этом диване и не вспоминал…

Это было много лет назад, когда я был еще совсем молодым человеком – школьником, а затем студентом университета. Самым большим праздником в нашей семье был День Победы – 9 мая. Утром я доставал боевые награды моих родителей, настойчиво уговаривал их пристегнуть эти ордена и медали к праздничным костюмам, и мы ехали с цветами к памятнику Славы, который возвышался на крутом берегу Днепра и был в этот день местом поломничества большинства жителей нашего Днепропетровска. В те годы в живых было еще много ветеранов Великой Отечественной Войны. Во второй половине дня мои родители и их боевые друзья, которые жили в нашем городе, собирались у кого-то дома и отмечали свой праздник.

Я старался никогда не пропускать эти встречи. Самое интересное для меня начиналось, когда ветераны, приняв свои законные фронтовые сто грамм, расслаблялись и погружались в воспоминания. Я тихо сидел где-то в уголке и слушал такое, что не мог прочитать ни в одной книге, не увидеть ни в одном кино. Это была настоящая правда о войне. Меня очень удивляло, что в их воспоминаниях было много веселых историй. Как же так? Война, а они вспоминали о ней со смехом.

Много лет спустя, когда я сам уже достиг возраста этих ветеранов, мне стало понятно, почему так было. Это были годы их молодости. Всем им было тогда чуть больше двадцати, а жизнь, несмотря на войну, продолжалась. И они ухитрялись найти возможность повеселиться даже тогда. Но вот в разгар веселых воспоминаний кто-то переходил на серьезный тон, и тогда-то начиналось самое главное для меня. Они рассказывали такие истории, от которых не просто становилось страшно, но иногда и поверить было очень трудно. Но эти рассказы были коллективными. Ветераны, перебивая друг друга, дополняли истории более мелкими подробностями, и я понимал, что это была настоящая правда о той войне.

Год 1942. Передовая линия фронта. 40-я армия. 240-я стрелковая дивизия. Осень. Холодные дожди и непролазная грязь в открытом поле. Техника вязнет в этой грязи. И только живая, пока еще живая, сила противника и наша ведет тяжелые позиционные бои. Ими руководило желание скорее овладеть Москвой, закончить победно очередную военную компанию и начать повелевать этой огромной и такой богатой страной так же, как они уже распоряжались всей  Европой. Нашими руководил желание скорее погнать «сверхчеловеков» назад, освободить свои города и деревни, увидеть своих близких. Никто из бойцов не знал, что произошло с их семьями за этот долгий, страшный год, а некоторые из них даже подумать не могли, что эти звери уничтожили всех – от младенцев до стариков. Все это тем, кому повезет остаться в живых, еще предстояло узнать. А пока они мокли под дождем, копали в грязи окопы, наступали и отступали. Уничтожали немцев и сами гибли тысячами. В такую погоду и умирать казалось более естественно. Если уж умирать, то, конечно, когда вокруг грязь, дождь, холод и вообще такая мерзость, что жить не хочется. А каково умирать, когда природа радуется. Все вокруг цветет и благоухает.

18.jpg

18.jpg

Голубое, как глаза младенца, небо, яркое, высшей пробы золотое солнце, молодая, сочная трава – и война. Как это все несовместимо, как несправедливо. Ведь смерть – это грязь. Но так ли это? Если задуматься над этим вопросом, то приходишь к неожиданному выводу: смерть должна быть чистой. Только в смерти человек очищается от всей грязи, налипшей на нем, как короста. Только в смерти с человека слетает шелуха жизненных грехов. Но для этого нужно прожить долгую жизнь и прийти к своему смертному часу морально подготовленным, с пониманием неизбежности, а может быть и необходимости этого непонятного, но обязательного в природе явления. А если ты молод и еще не успел обрасти грязью, да и грехи твои столь незначительны, что легко прощаются не только Богом, но и людьми? А если ты даже и не молод, то почему не Он, а кто-то такой же смертный как ты может распоряжаться твоей жизнью и смертью? Война страшна и несправедлива!…

Идет очередной бой. Сегодня немцы превосходят наших – и бойцы из последних сил держат оборону. На опушке леса несколько палаток с красными крестами. Это медико-санитарный батальон стрелковой дивизии. Одна из палаток – операционная, в других на носилках и просто на соломе лежат в обильно пропитанных кровью бинтах раненые. Некоторые – после только что проведенной операции. Ампутированные руки, ноги, тяжелые полостные операции. Другие – с более легкими ранениями. Бред, стоны, боль! Впереди у них, если повезет и шальной снаряд не угодит прямо в палатку, отправка в тыловой госпиталь и, может быть, спасенная жизнь. Только бы скорей закончился этот тяжелый бой, только бы наши солдаты выдержали и не пропустили через свои окопы немецкие танки. Иначе те, завидя красные кресты, в первую очередь начнут утюжить палатки с ранеными и врачами, получая от этого садистское удовольствие.  Несколько дней назад такое случилось в соседней дивизии. Там погибли все…

22А пока идет бой, ни о какой эвакуациине может быть и речи. Командир медсанбата – опытный врач сорока лет, кажущийся своим молодым подчиненным совсем старым человеком; два молодых, оставшихся в живых врача-хирурга и старшая хирургическая сестра, не отходя от стола, оперируют одного раненого за другим. Медсестры с трудом успевают хоть както помочь остальным. Слышен шум боя, разрывы снарядов.

А знаете ли вы, что значит быть врачом медсанбата пехотной дивизии? Медсанбат – это не полевой и тем более не тыловой госпиталь. Это намного страшнее. Все время на передовой, в самой гуще событий. Днем бои, раненые, один за одним поступающие с поля боя, операции. А ночью опять операции, дежурства возле тяжело раненных, а с утра – все с начала. И все это под обстрелом и бомбежкой. Приходилось и отбивать атаки немцев, и даже пробиваться вместе с ранеными из окружения. И так неделями, месяцами, годами – долгих, нескончаемых четыре года. А каково женщине в этих условиях? Кто, не попробовавший это на себе, может хотя бы представить каково.

Поступает приказ: немедленно прекратить операции и отступить на новую позицию, куда вслед за медсанбатом отойдут остатки полков дивизии. В распоряжении медиков несколько подвод, запряженных отощавшими лошадьми, и старые грузовые машины-полуторки. Срочно грузятся раненые, оборудование, оставшиеся медикаменты и материалы. Караван отправляется в путь. Остаются военврач, старшая медсестра и несколько солдат из обслуги батальона. Они должны свернуть операционную, палатки, погрузить это все на одну полуторку и догонять остальных.

Врач – в довоенные годы хороший спортсмен, альпинист, гимнаст, участвовавший в Москве в первых всесоюзных юношеских соревнованиях по гимнастике.

Не прошел мандатную комиссию в летное училище, как сын врага народа. Но всетаки поступил в медицинский институт, успел к началу войны окончить только четвертый курс и как многие его однокурсники получил квалификацию «Зауряд-врач».

Все они были отправлены на фронт с обязанностями дипломированных врачей, но с надеждой, что окончат свое образование после недолгой войны. И только немногие из них дожили до победы и вернулись в свои институты. Это был, наверно, единственный в истории советского медицинского образования выпуск «Зауряд-врачей», и они с честью выполнили свой долг, спали тысячи солдатских жизней, но отдав свои.

Медсестра – молодая, но уже опытная, в семнадцать лет окончившая медицинское училище, успевшая довольно долго поработать в хирургическом отделении больницы, жившая рядом с польской границей и уже в первый день войны зачисленная в медсанбат стрелковой дивизии, расквартированной в их городе. Только начали работу, как принесли тяжело раненного. Почти оторванная взрывом правая нога висит на клочке кожи и мяса, а выше колена туго перетянута солдатским ремнем. Обильное кровотечение.

Этого только не хватало. Нужна срочная ампутация. Раненый не дождется, пока все палатки будут погружены на машину и можно будет перевезти его в отступивший медсанбат, чтобы сделать операцию. Истечет кровью и умрет. Бросить палатки и везти одного солдата тоже нельзя. Верный трибунал. Абсолютно безвыходное положение. Пожилой солдат, лет тридцати пяти, смотрит на врача широко открытыми глазами, в которых страшная боль и мольба: «Помоги, доктор. Я должен жить. Дети у меня – трое». А как ему помочь? Нет ни анестезии, ни инструментов. Взглянул врач на медсестру, та развела руками – ничего невозможно сделать. Но как же так? Ведь умрет человек прямо у нас на глазах. А мы даже не попытались ничего сделать. А раненый свое: «Помогите, помогите, ведь дети же». Отошел врач к полуторке и о чем-то заговорил с водителем. Тот полез в кабину, откинул сидение и достал старое ножевочное полотно, которым пилили метал. С пояса снял острый финский нож, с которым не расставался уже год и отдал все это врачу. Затем покопался в кабине и протянул ему металлическую флягу с какой-то жидкостью.

Врач с большим сомнением посмотрел на пилу, пощупал пальцем остро отточенное лезвие ножа, подошел к раненому и сел возле него на солому. Все это время боец следил глазами за действиями врача, и были в этом взгляде и боль, и  надежда, и страх. Он был в сознании и ясно понимал, что обречен, но гнал от себя эти мысли, цеплялся зубами за жизнь, от чего его губы были искусаны в кровь. Откуда-то из глубины распластанного на земле тела доносился глухой, но от этого не менее страшный стон. Было понятно, что он испытывал нечеловеческую боль и силы постепенно покидали его. Врач некоторое время молча смотрел на раненого и было видно, что глубокие сомнения одолевают его. «Послушай меня внимательно, солдат. Ты понимаешь, что дело твое плохо. Мне очень трудно помочь тебе. Инструмента нет, да и заморозить ногу нечем. Придется резать по живому. Редко кто может выдержать такую боль. Это будет ужасно. Что делать? Решай!».

И в ответ: «Я выдержу. Делай все, что можешь. Я все выдержу». И сразу же лицо хирурга стало решительным. Он отбросил все сомнения и казалось, что он готов в эту минуту воскрешать мертвых. «Ну что ж, не бойся ничего. Ты выдержишь. Помни о детях. Они ждут тебя. А сейчас пей». И он приложил к губам солдата флягу. Тот сделал большой глоток и чуть не задохнулся. Из глаз брызнули слезы. Это был чистый спирт.

Отдышавшись, солдат мелкими глотками выпил почти всю флягу, пока врач не отобрал у него остаток. «Сестра, работаем. Готовить инструмент, раненого на стол». Голос его звучал громко и уверенно. Перед немногочисленными подчиненными стоял боевой офицер, готовый, несмотря ни на что, сделать свою работу. Двое солдат перенесли раненого в операционную. Медсестра принялась за свою работу. Но пока ее руки по привычке делали все, что необходимо для начала операции, мысли ее упорно сопротивлялись тому, что должно было здесь произойти:

«Нельзя! Этого делать нельзя. Я знаю совершенно точно, что без обезболивания и без нормальных инструментов делать такую операцию нельзя. Раненый не выдержит боли и умрет. И это будет на нашей совести. Но ведь если не сделать срочно эту операцию выжить у него не будет ни одного шанса. Но мы не виноваты. Такие условия. А этот мальчишка, без году неделя – хирург, а берется делать операцию, за которую опытный хирург не возьмется. Что за самоуверенность. Ведь просто зарежет человека. Стоп! О чем это я? Ведь он врач и обязан до последней возможности спасать раненого. А это и есть, наверно, последняя возможность.

А я тоже хороша – распустила нюни. Ведь этот мальчишка даже институт не успел окончить, а я здесь самая опытная и не имею права раскисать. Я обязана ему помочь. Даст Бог – и мы это сделаем. Все! Работать. Какая ржавая пила. Мыть спиртом. Прожечь на костре. Другой дезинфекции у меня нет. Да и спирта совсем мало. Почти весь остаток этот несчастный солдат выпил вместо анестезии. Подействует ли? Вроде немного действует. В глазах притупилась боль, взгляд стал блуждающим и бессмысленным. Все, родной, это все, что мы могли сделать, чтобы облегчить твою боль. А теперь терпи. Начнем, доктор».

В операционной все работали молча. Прошедший с начала войны год научил их четко, без лишних слов, выполнять свою задачу. Каждый знал, что и когда он должен делать. Напряженную тишину нарушали только резкие команды хирурга и жуткий стон раненого. Но если бы кто-то умел слышать мысли. Палатка была полна ими до краев. Тяжелые, густые, страшные. Мысли врача, мысли сестры, мысли раненого. Все одновременно, все вперемешку. Пойди разберись, где чьи?

«Так, спокойно. Главное все делать спокойно и уверенно. Что это – первая ампутация что ли? Но такая… Не важно, ампутация и все. Ни о чем другом не думать. Я должен это сделать. Я должен его спасти. Я – врач, он – раненый. И все. Остальное – эмоции. Никаких эмоций. Работаем. Нож. Какой неудобный нож. Но другого нет. Сколько крови. Истечет кровью и все»…

«Какая страшная рана! Сколько крови! Какая это боль. Нет зажимов. Держать сосуды пальцами. Только бы он не истек кровью. Скорей, доктор, скорей. Что же ты пилишь так медленно? А как можно пилить быстрее такой пилой? У нее же даже ручки нет. О, как он кричит! Терпи, родненький. Ведь у тебя же дети. Нет, не выдержит. Да и кто бы выдержал?»…

«Скорей. Нельзя терять время. Оголяем кость. Пилить. Как неудобно держать это ножовочное полотно в руках. Скорее.Очень долго. Не выдержит. Скорее. Кровь. Сколько крови! Нечем останавливать. Как он кричит! Зря я за это взялся. Нет! Я должен! Работать! Он будет жить. Я это сделаю!»…

«Я буду терпеть, я выдержу, я должен жить… О, как больно! Да что же это, как это вытерпеть? Больно… Больно… Нет, я не выдержу. Это невозможно выдержать. О, Боже! Я не могу… Больно, очень больно. Да что же вы делаете, неужели нельзя осторожней? Не скотину же режете! Фашисты! Я больше не могу. Лучше убейте сразу. Что же вы делаете со мной? Да больно же!.. Дети. А как же мои дети? Я должен терпеть. Но я не могу. Не могу… Больно… Убейте… Спасите… Не могу… О, Боже!!!»…

«Боже, помоги мне! Он потерял сознание. Все, не выдержит. Нет! Выдержит! А иначе – зачем все эти муки? Есть. Какое счастье, что есть это полотно. Отрезали. Но сколько осколков кости в ноге. Выбрать все. Внимательно. Ни одного кусочка не должно остаться. Все! Зашивать. Слава Богу – закончили! Раненый без сознания, но живой. Я сделал для твоих детей все, что мог. Остальное зависит только от тебя. Держись, солдат. Ты должен жить!»…

«Боже, спаси его, ведь он так хочет жить. О, какие муки! Как ему больно. Если бы я могла часть этой боли взять на себя. Что это? Он умер? О, Боже! Нет, жив. Он только потерял сознание. Скорее, доктор, скорее. Он не выдержит, умрет. Держись, родной, ты должен жить. Как твои дети будут без тебя? Держись. Шить рану, скорее, ну скорее, доктор. Ты же сейчас для него вместо Бога. Так сделай все, как Бог. Все, молодец. Вот тебе и мальчишка. Справился. Теперь только бы успеть отправить раненого в тыл. А там все должно быть в порядке»…

19.jpg

19.jpg

Один маленький эпизод в кровавой бойне. В масштабах всей огромной войны этот эпизод был совершенно незаметен, но в жизни троих людей в этот момент он был всем. Молодой коммунист, принятый в партию в дни страшных боев и отступлений, комсомолка и простой солдат – деревенский пахарь, все воспитанные советской властью, все атеисты. «Бога нет. Религия – опиум для народа». Но в эти страшные минуты все они обращаются к Нему за помощью и облегчением. Совершенно искренне, веря, что Он услышит.

Боль и мольба мощным потоком устремлялась в небеса и острой иглой должна была колоть того, в чей адрес она направлялась. Миллионы таких игл одновременно кололи Его. Как больно и страшно должно было быть Ему. Как мог Он это видеть и терпеть столько лет? Вот точка на поверхности Земли. От нее вверх идет не игла, а плотный, как камень, столб боли. Это – Освенцим. И еще столб – Треблинка. И еще, и еще… А сколько боли у тех, кто не дождался своих любимых и воет как раненая волчица над похоронкой. Игла… А дети-сироты. Игла.. И отовсюду: «Боже, за что? Боже, помоги…». И все это наверх, все к Нему. Какая плотность боли! Как Он может терпеть ее? Если бы можно было подняться на Божественную высоту и взглянуть вниз на Землю Его глазами, то перед взором предстала бы страшная картина. Над Европой, над всей огромной Россией повис плотный туман мольбы и боли. Иглы, иглы, миллионы игл. Азия – туман, иглы… Америка, Австралия – туман пореже, но тоже мольба, боль. Вдовы, матери, дети солдат, воюющих в Европе – иглы, иглы… И все наверх, все к Нему.

А что же с тем солдатом? Отправили в тыловой госпиталь. Наверно выходили, спасли. И вернулся он, возможно, в свою деревню на костылях, но живой…

И вот он пришел этот день. 9 Мая 1945 года. Чехословакия. Недалеко от Праги. Раннее утро. И вдруг долгожданное и все равно неожиданное сообщение – Победа! Все! Война окончена! Разбили врага и остались живы! Какое счастье! Крики – ура! Стрельба в воздух из всего, что может стрелять. Песни, танцы и слезы радости. Дождались! Мы живы! Живы!!! Как хочется спать. Сейчас больше всего на свете хочется спать. Ну, спать, так спать. Ведь Победа, ведь нет боев. А вокруг такая тишина. Стрельба в воздух, но тишина. Песни, крики, радость, но тишина. Мир!!! А это, несмотря ни на что – тишина. Никого не убивают и значит – тихо. Зайти в палатку, лечь на раскладушку и заснуть беспробудно на несколько суток. Какое счастье! И пусть попробует кто-нибудь разбудить. Не выйдет. И только легла, только заснула, как все-таки разбудили привычные крики: «Готовить операционную, раненых привезли». И впервые за четыре года заплакала от жалости к самой себе. Да что же это такое? Сколько это может продолжаться? Ведь Победа. Нет войны. А эти сволочи продолжают сопротивляться. И опять убитые, и опять раненые. И так до 11мая…

У меня хранится маленькая пожелтевшая и почти порванная на изгибах бумага – справка, выданная для какой-то цели моей маме. А в ней короткая информация: «Гринберг Полина Моисеевна. Старший лейтенант медицинской службы. Участвовала в боевых действиях с 22 июня 1941 года по 11 мая 1945 года». Вот такая уникальная справка.

А ей еще предстояло вернуться домой в Каменец Подольск и прийти в родной дом, где прошло детство, и увидеть там совершенно чужих людей, которые не пускали даже на порог и утверждали, что теперь это их дом, и узнать, что вся ее большая семья была уничтожена немцами и полицаями, и что ее маленький братишка сумел убежать из-под расстрела и пришел к себе в дом, а соседи, с которыми прожили рядом много лет, взяли его за руку и отвели к немцам. И все. И больше никого на свете. И опять боль, и опять стрела. … повернуться, и уехать из этого страшного места навсегда. И больше никогда туда не возвращаться. И только всю оставшуюся жизнь чувствовать боль в сердце.

Они прошли через эту боль, они выдержали все. И все это ради нас – их детей, внуков, правнуков. Чтобы нам не пришлось испытать ту же боль, чтобы нам жилось легче и радостней. Уже только тем, что они совершили на фронте, они полностью оправдали свое пребывание на этой Земле.

И вот прошли годы. Многие люди на Земле уже забыли про ту страшную войну. Опять идут большие и маленькие войны, льется кровь, взрываются дома, автобусы, поезда и самолеты, гибнут дети, женщины, старики, страдают инвалиды. Опять иглы боли и мольбы устремляются ввысь. А впереди у человечества просматривается еще более ужасная перспектива. Неужели так будет бесконечно? А если однажды закончится Его долготерпение?

Карл Бляхер, Нью Йорк

Летописец№ 5 (15), 2010

Поделиться: