Простишь ли меня?

Я вдруг почувство­вала приближение смерти. Смерти реаль­ной, смерти мучитель­ной и страшной. «Что это еще за ерунда? Я так молода, красива, здорова, наконец. Я не могу умереть. Откуда это? Наважде­ние…»

Снова опаздываю на работу. Эти веч­ные пробки, толкучка в транспорте, посто­янная спешка… Ну вот, я уже на месте. С удивлением анализирую: что это было? Просто перенервничала. Ладно, все это ерунда, все пройдет. Надо работать. Идет мой начальник, сейчас опять нагрузит. Нет, сегодня он какой-то не такой. Мягкий, вежливый, незнакомый. Что это с ним? А может это со мной?

Снова эти мысли: «Этих людей я вижу в последний раз». Ну, зачем так драма­тизировать! Не увижу день, два. Завтра идти в больницу. Ну, немного побуду на больничном, и мы снова вместе. Правда, скоро сессия. Но это тоже расставание не навсегда. Смешно даже, если бы не было так грустно. Какая сентиментальная стала. Сотрудники, да кто они мне такие? Родственники что ли? Мать родная или муж?

Нет, это невозможно. Все. Работать не могу.

Да! Надо маме позвонить. Давно не звонила, И скорее домой, к родному мужу, развеять тоску. Надо отпроситься.

Пришла. Мой дом. Моя крепость! Но… Я не узнаю своей квартиры. Эта тихая прихожая, этот уютный зал гостинной, спальня, где стоит широкая кровать, по­даренная нам на свадьбу. А я будто вижу все в первый раз. Резные узоры на де­ревянной спинке, торжественно мягкий красный свет торшера, какой-то модный глянцевый журнал на журнальном сто­лике, наша свадебная фотография на камине. На ней мы так счастливы и такие красивые. Но все вокруг как будто чужое, неведомое, не мое. «Все это останется, а меня не будет» — снова, будто ножом, ре­занула мысль.

Нет, это похоже на нервный срыв. Нельзя так много работать.

Хотя я себя не особо утомляю. Для этого я слишком хороша.

Мое любимое зеркало. Сяду к нему, оно меня всегда утешало, а иногда и под­нимало настроение!

- Свет мой, зеркальце, скажи… — наи­грано игриво начинаю я, подходя к нему.

- Кто это? Что за женщина смотрит на меня отрешенным взором? Что за глаза полные боли и любви? Они внимательно рассматривают меня. Казалось, гладят мои пышные волосы, любуются свеже­стью губ, чистотою и молодостью лица. Эти глаза кричат. Они взывают о помощи!

«Спасите! Спасите меня! Я очень ско­ро умру!»

Я схожу с ума? Я?! Со своей рацио­нальностью, железной логикой, преуспе­ванием в науках? Я, которой аспирантура дается без труда и усилий? Я, которая привыкла к командному тону, восхище­нию окружающих и вниманию мужчин? Нет, этого не может быть! Это кошмар. Это просто страшный сон. Надо проснуть­ся. Просто проснуться.

Что за стук? Хлопнула входная дверь. Пришел муж. Я проснулась? Нет, я так же оцепенело еще сижу возле зеркала.

Бегом к нему. В объятья. Пусть защи­тит, закроет собой, успокоит. Скажет, что все это неправда. Что я не умру. Я буду жить долго и счастливо. И что он меня очень-очень любит. И так ждет.

А сегодня я так ждала его!

Вот он неспешно раздевается. Веша­ет пальто, снимает шапку. Почему он так медлит?

Я бросаюсь к нему. Почему-то такому родному и близкому, как никогда. Каждая моя клеточка узнает его. Это он! Он! Он!

- Что случилось? — испуганно говорит муж, обнимая меня. — Что тебя так напу­гало?

А я не замечаю, как горячие слезы уже текут по моим щекам. И только стук его сердца. И ничего больше. Тук-тук, стук сердца сильного, доброго, любимого муж­чины.

Хочется никогда не отрываться от его груди, никуда не уходить, ничего не на­рушать. И тогда уйдет этот панический страх. Я буду спокойна. И мое сердце так­же будет биться спокойно. Тук-тук! В уни­сон. Это такое счастье.

- Что с тобой? — обеспокоенно про­должает допрашивать он.

- Я так не хочу умирать! — одними гу­бами, без звука проговорила я. Так хочет­ся увидеть этот мир. Завтрашнее холод­ное утро будет для меня последним.

Ночь! Боль! Тьма! И утро ушло за го­ризонт, как заходящее солнце Прощайте, мама и папа. Прощайте, люди, я вас ни­когда не увижу…

Слезы высохли. Последнее, что я помнила, это чувство щемящей любви ко всем. Звук сердца куда-то исчез… Стали исчезать тело, мысли, жизнь… Все улетало куда-то и поднималось высоко к небесам. В бездонную синеву, где звучали какие-то дивные звуки и благоухали небесные цве­ты. Они были похожи на розы, вот только какого-то неземного серебристо-голубого цвета.

Вдруг цветы стали менять свою окра­ску, набухать, будто кровь вливалась в самую их сердцевину. Красный цвет стал заливать каждый лепесток, и розы стано­вились кроваво-красными. А по трубочкам, как по жилам, кровь все прибывала и при­бывала. Вот она уже стала переливаться через край лепестков, и капля за каплей стекала на ее лицо, руки, сердце…

Когда она очнулась, в палате тихо переговаривались мужчины. Один спра­шивал:

- Доктор, это опасно?

- Нет! Уже все в порядке. Видите, кровь вливаем. Были небольшие осложнения — кровотечение. Мы не рассчитывали, что у нее такой срок. И вы, и мы что-то напу­тали. Все считали, это у нее только три месяца, а ребенок уже бился.

- Что значит бился? – с недоумением пере­спросил знакомый голос мужа.

- Сердце билось. У вас была девочка.

Я открыла и подняла глаза. На тумбоч­ке стоял огромный букет красных роз. Я была жива. Вот только капельница меша­ла взяться руками за голову. А в голове с неумолимой силой звучал вопрос:

- Что это было?

Ведь еще несколько дней назад все — и мама, и свекровь, и муж — единоглас­но решили, что ребенка иметь еще рано, что нужно закончить институт, укрепиться на работе, купить машину. Да и у меня не было ни малейшей мысли, что аборт — это плохо. Может, конечно, это не хорошо, жестоко, но в жизни часто приходится де­лать жестокие вещи. И вообще, многие го­ворят, что это плод! Не человек. Заготовка. Не жалеем же мы сперматозоиды. Правда смутное внутреннее чувство подсказыва­ет какое-то странное слово — грех! И где- то далеко всплывала в сознании фраза: «Не убий!» А из далекого детства доно­сился бабушкин голос, рассказывающий о заповедях Божьих. Но сейчас же совсем другое время. И как верить в Бога?

Тогда просто расслабилась. Какой-то краткий психоз, фобия смерти. Муж при­шел, успокоил… Позвонили свекрови. Она тоже приободрила;

-Не боись! Женщина в жизни должна испытать все: и аборт, и роды. Успеешь родить. Я этих абортов, знаешь, сколько сделала, пальцев не хватит!

Мамы дома не оказалось. Не было сказано ни одного слова, чтобы отгово­рить меня идти сегодня сюда…

Вот муж радостно припал ко мне, уви­дев, что я открыла глаза.

И снова стук сердца его, мой, и толь­ко тот, третий, что должен был биться у меня под сердцем, молчал. И вдруг в этой жуткой тишине, из этого умолкнувшего сердца пришел ответ на вопрос «Что же это было?».

Это была ты, моя доченька! Это ты говорила со мной. Ты пристально рассма­тривала меня в зеркало. Ты каждой своей клеточкой узнавала своего отца, когда он прижал меня к груди. Ты учила меня смо­треть на мир своими светлыми глазами, и от этого люди вокруг становились добрее. Ты молила нас: «Спасите!» Ты пред­чувствовала, что тебя хотят убить, и так не хотела умирать. Это ты в предсмерт­ном стоне шептала: «Прощайте мама и папа…». Это была ты. Живая и любящая нас! Боже! Что я наделала? Прости меня, Господи!

Вот уже нет никакого страха смерти. Он ушел вместе с моим ребенком. Где ты, мое дитя? Я все поняла, когда тебя не стало. На месте, где была ты, моя родная, разверзлась бездна. Бездна тоски, отчая­ния, раскаянья и боли… Теперь через эту пропасть я зову, я тянусь к тебе.

Когда приду, на пороге вечности ты встретишь меня, но простишь ли?

Татьяна Корсенхо

Летописец№ 2 (02), 2009

Поделиться: