Улица моего детства

Я родилась через 10 лет после начала войны. О ней читала в книгах… Любимые фильмы – про войну, любимые песни – о героях гражданской и Великой Отечественной.

Жили мы в полуподвальной квартире в 13 кв. м во дворе улиц Баррикадная и Приказная. Маленькой я возилась в песочнице с папиными орденами и медалями, которыми был отмечен его боевой путь по Европе до Берлина.

Подрастала, играя в «войнушку» с девчонками и мальчишками, многие из которых тоже были детьми фронтовиков. Прятались от врагов в проходных дворах; бегали по крышам сараев, сбрасывая фугаски; запускали с деревьев сигнальные ракеты; рыли землянки на горе в районе улицы Крутогорной, где пили воду из алюминиевых фронтовых кружек и ели из солдатских котелков. Свистели в гильзы от патронов, предупреждая своих об опасности. Еще не поржавевшие штыки, которые находили в районе Днепра, прикрепляли к палкам; у некоторых из детей были поломанные винтовки и автоматы – и все без промаха попадали в цель. Надевая на голову каски, пилотки или фуражки с кокардами, забрасывали вражеские окопы гранатами и лимонками.

Родители нас предупреждали, чтобы не смели брать в руки взрывоопасные предметы, показывали на пострадавшего от послевоенных игр хромого паренька Виталия с оторванной по плечо рукой. Пустой рукав рубашки, который он заправлял в брюки, часто высовывался, и было интересно смотреть, как тот развевается на ветру.

Страшно нам было только тогда, когда днем над городом ревела настоящая сирена – во время учебной тревоги по гражданской обороне (надо было прятаться в бомбоубежища, которые стояли почти в каждом дворе), а еще – когда ночью черное небо накрест перепоясывали белые широкие ленты от прожекторов.

Радостно было гонять голубей; листовки собирать, которые с самолетов-«кукурузников» разбрасывали перед праздниками; ходить на парады, где непременно на открытой грузовой машине стоял воин-освободитель в плащ-палатке со спасенной девочкой на руках, точно такой, как в Трептов-парке в Берлине.

Вечером, а иногда и днем, взрослые (участники боевых действий, работники тыла, вдовы и дети войны) садились на лавочку и о чем бы ни говорили – все равно вспоминали Великую Отечественную. Не выходила к ним только одна – Бойчиха, которая одиноко стояла на балконе второго этажа. Во время оккупации города она общалась с немцами, а после освобождения Днепропетровска она и ее малолетняя дочь оказались в полной изоляции от соседей, наши родители даже здороваться с ней запрещали.

Дядя Леня Шкарбун и дядя Боря Мясаилов с фронта вернулись полковниками. Жили в отдельных просторных квартирах с изразцовыми печами, на больших коврах висело именное оружие. Профессиональные военные-орденоносцы вызывали у нас чувство глубокого уважения.

Дядя Яша тоже имел много знаков отличия, но его все побаивались, потому что он всю жизнь служил в НКВД и при тюрьме, а может, и потому, что его любимым выражением было: «Да кабы на этот двор, да кабы бомбу»…

А вот Вовку-героя любили. Это был тридцатилетний красавец-богатырь с вьющимися густыми волосами, печально-добрыми глазами, улыбчивым лицом и уникальной вальяжной походкой то ли босяка, то ли моряка. Хотя, когда в конце 50-х он пришел во двор с ордером на комнату в коммунальной квартире, его встретили в буквальном смысле в штыки, соседи стали стеной на пороге жилища. Возмущались, говорили, что совести у него, молокососа, нет. Мол, фронтовики ютятся в ужасных условиях, а этот … их еще и теснить будет. Напрасно его молодая жена Лида убеждала, что он тоже воевал. Гневу народному не было предела. Оскорбления достигли апогея. Тогда Владимир рванул на себе рубашку – и открылось его могучее изувеченное тело. Затем он закатил штанины – и все увидели простреленные ноги, одна из них была без стопы. Когда шок от этого зрелища прошел, …негодование людей усилилось. Теперь парня обвиняли в том, что он получил эти раны в пьяной драке или в бандитских разборках и нагло спекулирует этим. Молодята молча развернулись и медленно ушли под улюлюканье разъяренной толпы.

Через несколько дней во двор пришли представители власти с серьезными документами и сообщили, что приходивший к нам человек за мужество и героизм был удостоен наивысшей награды державы – звания Героя Советского Союза. Вскоре он стал всеобщим любимцем, хотя, к сожалению, мы ничего не знали о его военной жизни.

А вот о героическом подвиге Якова Самарского, жившего до войны с женой и двумя детьми в соседнем дворе, рассказывают в музеях, о нем написано в книгах. Сейчас улица моего детства Приказная носит его имя. 9 августа 1980 года на здании, которое находится на стыке двух улиц и двух переулков, открыт памятный знак. На бронзовой доске – барельеф патриота и слова: «Улица названа в честь члена Днепропетровской городской подпольной организации Якова Андреевича Самарского».

В октябре 1942 года подпольщиков схватили. Жестокие пытки не сломили сильных духом. Якова Самарского и многих других рас стреляли в районе противотанкового рва.

Этого человека, работавшего заведующим общим отделом городской управы, гитлеровцы истязали с особой жестокостью. Ведь он обвел их вокруг пальца, передавая подпольщикам важные сведения, снабжал их бланками «аусвайсов», предупреждал о грозящей опасности.

Подпольщики получали чистые бланки паспортов и пропусков для беспрепятственной переправы через Днепр. Самарскому вскоре удалось наладить связь с подпольными группами городской инфекционной и межобластной больниц. С помощью работавших там врачей удалось освободить из больниц и концлагеря на Чичеринской улице несколько сотен военнопленных. Некоторые из них с документами, которыми их снабдил Яков Андреевич, ушли к партизанам, другие остались в Днепропетровске и пополнили ряды подполья.

Это о них строки стихотворения замечательного поэта Дмитрия Кедрина: Жаждавший днепропетровской стали, немец получал ее в ночи, Только пулями, что залетали в дом, где пировали палачи.

И еще: «Те, кто не носят свастики колючей, – в Днепропетровске все – мои друзья».

А как же сотрудник городской управы Яков Самарский? В ряду судеб других подпольщиков его доля была, пожалуй, одной из самых драматичных. Ведь даже супруга Якова Андреевича, когда он пошел служить немцам, не сразу узнала причины его «измены». Находясь на краю гибели, ходя по лезвию бритвы, он всегда видел отчужденные взгляды бывших друзей, знакомых, соседей, в том числе и моей мамы. Ей тоже удалось спасти двух огненно-рыжих еврейских деток, спрятав их от рыскавших по дворам немцев, когда кто-то предупредил об облаве.

Моя подруга Людмила Черкашина, директор музея завода Петровского, собирала сведения о работавших на заводе до войны секретаре подпольного горкома партии Юрии Савченко и о других борцах с оккупантами. Несколько лет назад она привела ко мне домой гостя. Он своей могучей фигурой заполнил проем двери нашей «сталинки», но и через 30 лет я узнала в нем Володьку Аверьянова, милого мальчишку с нашего двора. Внук Якова Самарского пошел характером и статью в знаменитого деда. Он – член Регионального союза писателей. Надеюсь, что из его новой книги мы узнаем подробности о жизни замечательных людей нашего города.

А мне очень хочется вспомнить поименно всех моих соседей, кто сражался на фронтах, приближал победу в тылу, пережил страшные года оккупации. Но с болью цитирую строки нашего земляка Роберта Рождественского: «Память, память, ты, как никогда, легко ранима: ты девчоночьих имен не сохранила» … И других, к сожалению, тоже.

Уповать могу только на Всевышнего, обращаясь к нему в утренних и вечерних молитвах о всех православных христианах и сугубо о бабушке Наде, единственной верующей из нашего двора.

Ты, Господи, имена их веси. Спаси и помилуй.

Р.Б. Зоя Марчишина

Летописец№ 5 (38), 2012

Поделиться: