Что, сынку, помогли тебе твои ляхи?

«Что, сынку, помогли тебе твои ляхи?».

Н.В.Гоголь. «Тарас Бульба»

«Лях»  прозвище поляка в старину. Слово »лях» в старину имело и переносное – бранное   значение: супротивник, враг.

Когда–нибудь, и я переступлю порог смерти. Душа освободится от обмякшего тела, оставляя с ним все свои телесные боли и в недоумении со стороны, со страхом и трепетом будет взирать на этот жалкий мясокостный набор, который когда-то был мной. Куда ушли все порывы, все устремления, все движения страстной плоти? Где ее дружеские и веселые пиры, где красноречие и благородство крови, где телесное благообразие, где дом и машина, где все ее приобретения… Где все то, что составляло ее земное счастье? Все достанется тем, которые будут после. После нее. А она, плоть, с подвязанной нижней челюстью, с венчиком на голове, получит сетования сетующих, последние похвалы прощального слова, пропетую «вечную память» и… сверху камень надгробной плиты да трогательную надпись на нем.

А душа? Моя душа… При жизни она подчинялась и повиновалась демонам – демонам чревоугодия, блуда, сребролюбия, гнева, тщеславия и гордости… Она была их рабом. Она им раболепствовала. Она ими жила. Она ими горела, как в необузданном порыве на этом празднике жизни, страстно желая все более и более получать удовольствия и  наслаждаться. Она бешено неслась по жизни, как несется школьник на перемене, сбивая все на своем пути и не замечая этого. Не замечая времени, которое вместе с жизнью пролетело молниеносно. И вдруг… смерть!  Смерть!

И  душа, этот несущийся по жизни школьник, «вдруг наталкивается на входящего в класс учителя: вмиг притихает бешеный порыв и упадает бессильная ярость. Подобно ему, в один миг пропал, как бы не бывал вовсе, гнев Андрия. И видел он перед собою одного только страшного отца». Отца с большой буквы. Отца, Которого так и не узнал.  О Котором не вспоминал, не помнил, что Он есть, что Он Любит, что Он ждет, что Он надеется, что Он всегда готов откликнуться, прийти, протянуть руку, обнять и поделиться всем, что имеет Сам… Поделиться Жизнью и Любовью! А я на встречу не шел. Не хотел. Все было не до того, все некогда, все суета, все дела, все… А тут смерть! Раньше о ней не хотелось думать. А тут смерть! И встреча!

«Ну, что ж теперь мы будем делать? – сказал Тарас, смотря прямо ему в очи». Это сказано мне. А я при жизни так и не научился с Ним говорить! А Он всегда смотрел и сейчас смотрит мне в глаза. Смотрел и смотрит в мое сердце.

И потому «ничего не знал на то сказать Андрий и стоял, утупивши в землю очи». Андрий – это я. Это я, пронизанный ляхами страстей, неудержимой похотью и необузданностью желаний.

«Что, сынку, помогли тебе твои ляхи?». Помогли мне мои ляхи? «Андрий был безответен». Да и что мне сказать? Что думал не о том! Что стремился не к тому! Что летел не за тем! Что любил не то и не Того!… Что дураком был, дураком и умер!

«Так продать? продать веру? продать своих?». Продать за миску чечевичной похлебки. Продать ради ложных ценностей. Продать ради мнимого благополучия? Продать ради… Ради чего???!

«Стой же, слезай с коня!». Я думал, что я нечто. И нечто немаловажное. А тут… Где мои силы? Где мое гордостное «Я»? Где мое самовольство? Где моя мнимая свобода? Слезаю с коня своей собственной значимости и величия.

«Покорно, как ребенок, слез он с коня и остановился ни жив, ни мертв перед Тарасом». Ни жив, ни мертв!

«Стой и не шевелись! Я тебя породил, я тебя и убью!» – сказал Тарас и, отступивши шаг назад, снял с плеча ружье.

Бледен как полотно был Андрий»… Это бледна моя бестелесная исполненная грехом душа. Душа, грехами предавшая веру моих предков, предавшая Церковь, предавшая Отца, перед Которым теперь стою.

«Видно было, как тихо шевелились уста его и как он произносил чье-то имя; но это не было имя отчизны, или матери, или братьев – это было имя прекрасной полячки» – прекрасной лживой мечты, которая увлекла за собой. Которая увлекла за собой, увлекла от Отца, но которая так и не стала матерью…

«Тарас выстрелил. Как хлебный колос, подрезанный серпом, как молодой барашек, почуявший под сердцем смертельное железо, повис он (повис Я!) головой и повалился на траву (повалился в небытие), не сказавши ни одного слова». Да и что я мог сказать? И только вопрос вечно будет звучать в моем мертвом сердце: «Что, сынку, помогли тебе твои ляхи?».

Протоиерей Георгий ВОЛЬХОВСКИЙ

Поделиться: