По ком звонит колокол? (аксиологическое приложение)

Из книги протоиерея Георгия Вольховского
Трилогия: Таинство жизни. Таинство человека. Таинство смерти.

Примечание. Термин «аксиология» состоит из двух греческих слов: axia и logos. Философия для первого слова употребляет перевод – «ценность». Отсюда и смысл термина «аксиология» как науки о природе ценностей.

Однако сами греки в слово axia вкладывали гораздо большее. Полные смысловые переводы этого слова такие: ценность, достоинство, заслуга. Употребляя только одно значение слова, философия весьма сильно ограничивает себя, потому что, если следовать за его смысловой полнотой, получим, что «ценности» жизни, определяемые для себя человеком, приведут его к тому, чего он «достоин» и воздаяние будет по «заслугам». Отсюда можно также заключить, если мы умираем, то ценности жизни для себя определили не истинные.


Смерть – испытание всякого смысла. Пред ней человек должен сказать, зачем он живет, и даже спросить себя, действительно ли его существование есть жизнь. Жизнь, не имеющая смысла, не может дать смысла смерти; но смерть, не имеющая смысла, отравляет всякий смысл, который можно придать жизни…

Только на пороге жизни и смерти начинаешь понимать ценность и значимость того, чем при жизни меньше всего дорожил, что при жизни так и не узнал. Все, чем жил до этого, потеряло ценность. Осталось только упование, всецелое упование… упование на Бога.


ПРИГОВОРЕННЫЕ К СМЕРТИ

Мы всю жизнь живем, чтобы заслужить могилу. Но узнаем об этом, только подходя к ней.

Василий Розанов

1 октября 1957 года за попытку ограбления и убийство французского финансиста, за убийство преследовавшего жандарма в Париже, в тюрьме «Санте», был казнен Жак Феш.

Приговоренный к смерти еще за шесть месяцев до казни, он сначала находился в состоянии полного отчаяния. Все естество, все мысли, не могли примириться с предстоящим. Да и как с этим можно примириться? Камера. Четыре стены и мысли. Мысли… От них не уйти и никуда не деться. Невозможно думать ни о чем, кроме предстоящей казни.

К ним, к мыслям, возвращают стены. Возвращает каждый шорох. Звук шагов в коридоре. Чей-то тяжелый ночной вздох из соседней камеры.

«Неужели это происходит со мной? Этого не может быть… Сейчас я жив, но неужели меня не будет? Не будет совсем…».

Это тяжело, невыносимо тяжело. Ждать, что каждую минуту за тобой могут прийти. Страшно слышать приближающиеся к камере шаги, отзывающиеся стуком в висках, звенящих постоянным вопросом, запечатленном во взгляде: «Неужели сейчас?… Нет. Неужели это происходит со мной?… Я не увижу неба… Этого не может быть! Солнце будет, а меня не будет… Моя малышка, неужели она будет расти без меня, без отца…

Мы смешные на ее рисунках…

Мама, папа и она… И этого не будет!?… Это сон… Я сейчас проснусь и увижу их, своих любимых…

Мама… Если меня не будет, она этого просто не переживет. Она хотела, чтобы я был моряком. Я мечтал о далеком плавании в Полинезию… Но меня не будет… Слава Богу, шаги прошли мимо. Это за кем-то другим. За тем, кто стонал за стеной… А потом и за мной?! Виски стучат. Хоть вой, что Я НЕ ХОЧУ УМИРАТЬ!!! Мама!…Мама!… Только не со мной… Сколько мне осталось? Дни? Часы? Минуты… Жизнь приходится считать минутами… Да разве вообще можно чем-то сосчитать или измерить ЖИЗНЬ?! Она или есть, или… Нет… Нет… только не со мной…».

Надежду дали тюремный священник и верующий адвокат. Надежду не на отмену приговора. Нет. Надежду на большее. Надежду на Жизнь. На Вечную Жизнь во Христе. На пороге смерти другой надежды нет. Ее без Христа просто нет.

Надежда приводит к встрече. К встрече со Христом. Она меняет человека. И внутренняя жизнь Жака совершенно преобразилась, о чем красноречиво свидетельствуют написанные им письма. Особенно письма, написанные им перед самой смертью, когда ему оставалось жить всего несколько часов. Несколько часов до казни, до того момента, когда он переступит порог смерти, порог вечности…

Накануне казни адвокат предупредил об этом Жака. Трудно и даже страшно представить, что переживает человек, которому говорят, что он через несколько часов должен умереть. Раньше жизнь казалась неопределенно долгой. А где-то внутри, в сердце, теплилась надежда, что этого не произойдет вообще, что это меня не коснется… А сейчас… остается всего несколько часов жизни. Несколько часов жизни… Всего несколько…

Что-то нужно успеть сделать? Что-то очень важное. Нужно успеть сказать, сказать о том, о чем не говорил до этого. О чем даже и не думал… О том, что казалось мало значимым… Нужно сказать тем, кто остается. Нужно сказать о жизни… и о Любви. О них так мало думалось и говорилось. Говорил и думал обо всем, а о них мало… вообще не думал. Только на пороге жизни и смерти начинаешь понимать ценность и значимость того, чем при жизни меньше всего дорожил, что при жизни так и не узнал. Все, чем жил до этого, потеряло ценность. Осталось только упование, всецелое упование… упование на Бога. И все. Об этом и нужно написать.

Письмо к тюремному священнику.

«Отец мой!

Вот я подошел к концу моего жизненного пути. В моей душе мир, и сердце спокойно. Через несколько часов для меня взойдет новая и вечная заря, если Господь сочтет, что я достоин быть среди Его детей. В эти последние часы, помимо моей воли, предо мною проходят чередой картины всего моего прошлого. Я вижу их в новом свете, озаряющем меня на пороге жизни вечной. Они не печальны, потому что конец моей жизни – любовь Христова, и таким образом они обретают значение, о котором я и не подозревал. Некоторые из них даже радостны: я говорю о часах, которые я провел в камере, на коленях перед устроенным Вами алтарем или за чтением духовных книг, которые Вы, по своей доброте, так хорошо подобрали.

Я должен горячо поблагодарить Вас за Ваше неизменное расположение ко мне, за Вашу доброту и неустанную заботу о моей душе, которую Вы постоянно питали «единым на потребу» – нашим Господом Иисусом Христом. Этим письмом отчасти я уже здесь приношу Вам свою благодарность, но не скрываю, хотя это может показаться самоуверенностью, что надеюсь по-настоящему отблагодарить Вас на небе – источнике всех благодеяний.

Итак, я уношу на небо Ваше имя, начертанное в моем сердце. И, когда Господь разрешит мне бросить взгляд на землю, я посмотрю на маленькую темную камеру, где священник приносит величайшую Жертву, ежедневно приобщаясь к любви Христа Распятого. И попрошу Его с милосердием посмотреть на Своего верного служителя и одарить его Своими благодеяниями.

Мир да будет с Вами, Отец мой, и да засияет и для Вас вскоре Вечный Свет.

До встречи в Господе.

Ваша смиренная и благодарная овца

Жак».

УГРОЗА НЕБЫТИЯ

Кто не проникнут горестным порывом, тех не просвещаю, непотрясенных не учу, не повторяю тем, кто не способен отыскать по одному углу три остальных.

Конфуций

О смерти говорить тяжело и неприятно. К тому же всякий разговор об умирании и смерти, любое, даже косвенное, соприкосновение со смертью, сопровождается представлениями о моей собственной смерти. И мертвое тело, лежащее в гробу, подсознательно становится символом – символом моей собственной смерти и как бы приближает ее ко мне.

Во времени приближает ее и заставляет задуматься. Задуматься о том, что богослов Пауль Тиллих назвал «угрозой небытия», когда рано или поздно я перестану быть.

Меня не будет!? Прийдя из ничего, мы уйдем в ничто? Представить себе это «ничто» оказывается для человеческого духа просто невозможным. Это предельная негативность, поглощающая всякую определенность.

Как и когда это произойдет со мной, я не знаю. Может смерть настигнет меня в кровати, подкошенного болезнью. Может, это будет автомобильная катастрофа. Может это… зачем гадать. Одно непреложно – это будет.

Нам «Бог судил быть как бы приговоренными к смерти…» ( 1Кор. 4. 9). И если бы не это, написанное апостолом Павлом «как бы», то жизнь в осознании и ожидании предстоящей смерти была бы ужасна.

Однако даже с этим обнадеживающим «как бы» для меня приговор остается в силе. Я почти ничем не отличаюсь от Жака. За мной тоже придут, и я тоже не знаю когда. И моя жизнь – это такое же ожидание смерти.

У времени нет настоящего. Будущее еще не наступило, а прошлое уже безвозвратно ушло. Время, так и не родившись, сразу умирает, увлекая меня за собой. Я начал писать пять минут назад, и вот сейчас я ровно на пять минут стал ближе к своему последнему вздоху. Эта мысль ошеломляет: подумать только – человек, кого я называю «я», со своими мыслями, чувствами, желаниями и устремлениями, который сегодня бесспорно жив, когда-нибудь перестанет существовать, как рано или поздно перестанут существовать те, кого я люблю – мои дети, близкие, друзья…

Таинство смерти совершится – и моя душа отделится от тела, и я, как и Жак Феш, смогу «бросить взгляд на землю», на комнату, где будет суетиться врач или будут обмывать меня близкие, а кто-то будет читать «Псалтирь»…

Так будет. Об этом, брошенном на землю взгляде, уже много написано. Написано не только в церковной литературе, но и по рассказам тех, кто переступал эту черту, кто пережил клинический опыт смерти. Кто побывал там, за гранью и рассказал о виденном и пережитом. Хотя правильно ли сказать пережитом? Разве можно пережить смерть? Ведь «пережить» означает «жить сначала». А пережить смерть – значит жить сначала после смерти.

Хотя, мне кажется, Жак Феш пережил смерть еще до казни. Глядя в глаза смерти, он расстался со всем, что составляло ценности его жизни. Он был уже в запредельности и с ее высоты, еще будучи на земле, взирал на то, что на ней оставлял. Абсолютную ценность лишь составляло для него то, чему при жизни мы уделяем так мало места в душе…

А правильно ли будет сказать «побывал» о тех, кто побывал там за гранью? Разве можно краткое касание определить мерилом знания о запредельном, из которого никто не возвращался? Никто! Как проверить, как узнать и познать? Когда-то, наверное, узнаем, но все равно никому уже не расскажем. Не сможем, даже если и сохраним свое «я».

А, может, вообще ничего не будет? Тогда зачем мне жить, растить детей, трудится? Ведь не только меня, но и детей, и плодов трудов моих… тоже не будет. Плоды трудов, может, и останутся, но, для меня, их не будет, ведь меня не будет.

И для детей моих их плодов не будет, ведь и детей моих рано или поздно не будет. Да и можно ли плоды труда или вообще что-либо взять туда? И если можно, то что? И если плоды трудов, то каких?

И можно ли вообще говорить о том, что что-то можно забрать с собой туда. Ведь оттуда еще никто не приходил. Может, там действительно нет ничего. Ничего и никого…

Все естество против этого протестует. Этого не может быть! Солнце осталось, небо осталось, деревья остались, … а меня нет. И моих желаний, и моих устремлений, и любви, которая была во мне… – нет. НЕТ! А смерть есть! И я не знаю, когда она меня коснется. Помните, как в романе Тургенева: «Смерть невозможно отрицать. Она тебя отрицает. И кончено». Соломинка? Может, она есть, чтобы за нее ухватиться?

Хочется верить, что смерть – это переход из этого мира в мир иной. Как и рождение. Рождение – это тоже умирание для утробы и переход. Переход из одного состояния в другое, из одного измерения в другое. Мысль сама тянется к бессмертию. Без этого подсознательного стремления жизнь не могла бы продолжаться, да и не могла бы быть жизнью. Или это только самообман? В своем трактате «Федон», Платон рассматривает вопрос о бессмертии. Но где сам Платон? Кто знает?

ОЖИДАНИЕ СМЕРТИ

Вопрос о бессмертии и вечной жизни был для меня основным вопросом. И я никогда не понимал людей, которые осмысливают свою перспективу жизни вне решения этого вопроса.

Николай Бердяев

Письмо Жака к его адвокату, Мэтру Боде.

«Дорогой Мэтр!

Я не могу писать это письмо без душевного волнения, думая о том, что уже буду на небе, когда Вы его откроете. Как жаль, что не могу заранее описать Вам его красоту, дать Вам почувствовать всю сладость любви Христовой. Увы! Пелена покрывает мои глаза еще на несколько часов, а когда я прозрею, не смогу больше поделиться с Вами моей радостью, и Вам придется самому продолжать Вашу борьбу в изгнании и тяжких испытаниях, которые, так часто, посылаются детям Божиим.

Прежде всего, горячо Вас благодарю за все, что Вы сделали для меня. Эта благодарность относится к Вам, разумеется, как к моему защитнику, ко всем Вашим трудам и усилиям, но, прежде всего, к христианину, который с исключительным усердием и постоянством направлял строптивую овцу, чтобы она вернулась в овчарню своего Отца. Ваше постоянство и Ваша вера всегда изумляли меня. Во всяком случае, Вы привели меня к Богу. Без Вас, я не мог бы никогда подняться над моим узким кругозором. Без Вас захвативший меня поток молитв не хлынул бы с такой силой.

Вы скромно ответите мне: «Я был лишь орудием Господним». Я это знаю. Но тот, кого Бог благоволит избрать для прославления Своего Имени, становится святым и достоин самого глубокого уважения, благодаря преображающей его любви Божией. Мы не только преклоняемся пред Святыми Дарами, но почитаем и Чашу, в которой они хранятся. Она становится священной в силу ее употребления. Поэтому, поверьте, на небе будет у Вас должник. И он дает Вам обещание, что в меру заслуг, которые Господь по благости Своей признает за ним, будет в свою очередь защищать Ваше дело со всей любовью, которую Бог дарует ему. Когда я пишу эти слова, я думаю особенно о часе Вашей смерти, и если Христос разрешит мне, я буду подле Вас до самого конца, помогая Вам моими молитвами.

Дорогой мэтр, в эти последние мгновения я могу лишь пожелать Вам все более уподобляться Христу Распятому. Да осенит Вас мир, превышающий всякое разумение, и да хранит Вас Господь до последнего утра, когда новая заря взойдет, наконец, для Вас.

До встречи у Бога. Обнимаю Вас во имя Христа Иисуса и Девы Марии.

Ваш брат в Господе

Жак». (1. 95)

Секундная стрелка не прекращает свой бег, отсчитывая время нашего ожидания, моего ожидания «того последнего утра, когда новая заря взойдет, наконец», и для меня. Если, конечно, это будет заря… Кажется, что время ожидания тянется бесконечно. А его конец вызывает недоумение: «Как? Уже?». Как будто не знали…

«В древнем Риме до императора Тиберия смертная казнь приводилась в исполнение сразу же по вынесении приговора. Но после одного, поспешно вынесенного сенатом приговора, Тиберий издал постановление, по которому казнь совершалась спустя не менее 10 дней со дня вынесения приговора. Позднее этот срок был продлен до 30 дней. В средние века сроки казни, как правило, назначались произвольно, в зависимости от политической ситуации, воли монарха, настроения судей и т. д. В современном мире, в цивилизованных странах, предусмотрена целая система проверки решения суда о смертной казни; и это позволяет растянуть ожидание смерти осужденным, порой, на весьма долгое время» (2. 90). Во многих странах сейчас объявлен мораторий на смертную казнь. Однако, как ни оттягивай время, какие ни вводи моратории, как ни отменяй решения суда оправдательным приговором… смерть все равно состоится.

И мы, как бы, коротаем время. Коротаем в ожидании. Кто как. Кто, целиком погрузившись в работу, так, что голову поднять некогда. Кто в учение. Кто-то старается обеспечить себя и семью… А некто в развлечениях. Кто как…

В ожидании смерти меньше всего хочется думать о смерти. Меньше всего хочется держать ее в памяти, говорить о ней. «Мы употребляем энфемизмы, мы гримируем мертвых под живых, мы отсылаем детей, чтобы оградить их от беспокойства и тревог в доме, если больному посчастливилось умереть именно там, мы не пускаем детей в больницу навещать умирающих родителей, мы ведем долгие, полные противоречий дискуссии относительно того, стоит ли говорить больному правду…» (5. 57).

Ожидание смерти складывается из множества самых разных ожиданий. Ожидания обеда, ожидания зарплаты, ожидания отпуска, ожидания встречи… ожиданий, ворующих мысли, уносящих память, окунающих в суету. Ожиданий разных… Но только не ожидания встречи с тем страшным, пугающим событием, которое называется смертью.

Мысли и память о смерти начинаем убивать в себе уже с детства. И в наших детях «под предлогом, что это будет слишком мучительно для них. Их отсылаем к родственникам. Зачастую под повторением одной и той же малоубедительной лжи: «Мама уехала в долгое путешествие» – и тому подобное. Ребенок чувствует: что-то не в порядке, и его недоверие к взрослым только возрастает» (5. 61).

В ожидании смерти мы поглощены всем. Лишь бы убить время в этом ожидании. Убить время… Это «убийство времени» тоже напоминает о смерти. Убить время. Страшные слова. В этом убитом времени есть что-то, очень важное для жизни. В нем моя жизнь и то важное, самое важное, о чем мы не успеваем или не хотим думать. В нем то, что мы не успеваем сделать. То, о чем не успеваем сказать. В нем вопрос, который так и не успеваем решить. Самый важный вопрос моей жизни, с которым я непременно столкнусь. Решение этого вопроса «предоставляется каждому человеку в отдельности. А ум человеческий слаб, пуглив. Он откладывает этот вопрос до последних дней, когда решать уже поздно. И тем более поздно бороться, поздно сожалеть, что мысли о смерти застигли врасплох…» (3. 4).

«Спать ложимся в три часа ночи. Это постоянно. Р. научил нас играть в преферанс, и мы до того им увлеклись, что играем как будто бы за интерес. Увлеклись сильно. Тут есть и ожидание от проигрыша и маленькие радости от выигрыша. Упадка духа ни в ком как будто и не замечается. Если посмотреть со стороны и не знать, что мы приговорены к смерти, то, можно счесть нас просто за людей, отбывающих наказание. Если же наблюдать нас, зная, что нас ждет смерть, то, вероятно, можно подумать, что мы ненормальны. Действительно, и самому приходиться удивляться тому, что мы так хладнокровны… О том, что нас ждет, буквально забываешь» (2. 95).

Этот вопрос страшно, да и невозможно, решить, когда нет веры. Чем тогда утешишь того, кто видит в гробу бездыханное тело любимого? Чем осушить слезы? Каким словом успокоить и утешить сердце? Слова «Не плачь» (Лк. 7. 11-16), сказанные Небесным Утешителем Христом Наинской вдове, в этом случае теряют все свое значение и смысл. И не утешают. Да и действительно, почему не плакать, когда утрата безвозвратна? Слабое утешение и приобретенный дом, и посаженное дерево, и оставленное наследство, и то, что отмучился от своей болезни, и… Сколько их, этих слабых, малоутешающих «и», с которыми тоже неминуемо расставание. Сейчас, перед гробом, любовь к любимому их отодвинула, властно напомнив о себе. Так и не востребованная при жизни любовь. Напомнила о себе, чтобы снова исчезнуть в суете ожидания.

Болезнь или скорбь, время от времени напомнят о смерти, но только проходят, как снова подступает суета, которую мы считаем жизнью. А ведь эта жизнь мертва, коль вместе со временем она вся стремиться к разрушению.

«Раскроются двери коридора, прозвучат тяжелые шаги, удар прикладов в пол, звон замка. Кто-то светит фонарем и корявым пальцем ищет в списке фамилию. И люди, лежащие на койках, бьются в судорожном припадке, охватывающим мозг и сердце. «Не меня ли?» Затем фамилия названа. У остальных отливает медленно от сердца, оно стучит ровнее: «Не меня, не сейчас!» (4. 125). Интересно, когда и за кем, следующим, придут?

Этот вопрос невозможно решить, когда нет надежды.

НАДЕЖДА

Весь пафос свободы не имеет ни малейшего смысла, если в человеке нет святыни, перед которой мы должны преклониться.

Евгений Трубецкой

Последнее письмо Жака другу-монаху.

«Любимый братик!

Когда ты начнешь читать это письмо, я буду на Небе, буду видеть Иисуса. Необходимо, конечно, чтобы пшеница была смолота, чтобы виноград был выжат, но чего мне страшиться, если Иисус со мною? В ночи я с миром в душе жду, что темные силы восстанут против меня, чтобы меня убить. Как легкое дуновение ветра уносит весенний цветок, так Хозяин сада Божьего придет взять мою душу, чтобы унести ее в Рай. Подумай, братик, всего несколько часов борьбы, и я познаю, что есть любовь Божия! Он столько страдал за меня, и в своей благости Он так облегчил мои страдания, что мне остается претерпеть совсем немного. Любимый братик, я ожидаю Любви, ожидаю, что буду напоен потоками радости и буду петь вечную хвалу во славу Воскресшего… Бог есть Любовь!

Не бойся, братик, твое имя, запечатленное в моем сердце, останется со мной. И если в блаженной вечности Иисус разрешит мне душевные признания, я попрошу Его благословить тебя, твоих близких и твою паству, которую ты опекаешь с нежной заботливостью. Иисус в Своем провиденциальном замысле дал мне тебя, как старшего брата, который охраняет младшего, более слабого. Теперь же я буду дан тебе, чтобы ты получил свыше все дары, которые Бог ниспослал мне по твоему ходатайству – и даже более того, потому что я буду у источника всяческого милосердия.

Иди с миром, братик. Пусть будет твой путь прям и ровен, и настанет день, когда ты тоже соединишься с нашей единственной Любовью, вместе с распятым благоразумным разбойником, который услышал в тот день: «Истинно говорю тебе, ныне же будешь со Мною в раю».

Я расстаюсь с тобой, братик, до встречи у Бога. Если можешь, заботься о моих близких, дабы не забыли, что моя дочурка принадлежит Деве Марии! Пусть радость переполняет твое сердце, пуст Господь наш Иисус Христос, Творец всего благого, благословит и сохранит тебя.

Обнимаю тебя во Христе Иисусе и Деве Марии.

Твой брат во Господе

Жак» (1. 97).

«Упоенные и согретые надеждою не знают скорби» (15. 314). Надежда человека не связана с этим миром. Она направлена всегда на вечное. Особенно, в вопросе о смерти. Ведь, если надежда направлена на что-либо видимое, уже имеющее место быть, то она уже не является надеждой, «ибо если кто видит, то чего ему и надеяться? Но когда надеемся того, чего не видим, тогда ожидаем в терпении» (Рим. 8. 24– 25).

Надеющийся человек – это всегда верующий человек. Не имея веры, как станешь надеяться на то, во что не веришь? Да никак. Сама «вера есть осуществление ожидаемого, и уверенность в невидимом» (Евр. 11. 1). Собственно, надежда – это тоже вера. Это вера в возможность.

В надежде всегда есть ожидание. Ожидание помощи. Ожидание возможной помощи. Взгляд верующего всегда с надеждой устремлен на Того, Кто истинно может помочь ему в преодолении смерти. И надежду в разрешении этого вопроса может дать только вера.

Само религиозное чувство, из всего животного мира присущее только человеку, неразрывно связано с отношением к смерти. Более того, религиозное чувство человека возгревается присутствием смерти.

Фактически, содержание любой религии мира заключается в протесте против смерти и небытия. Каждая религия – это поиск жизни и бессмертия. Без надежды на бессмертие, даже неосознанной, наша земная жизнь превратилась бы в мучение. Ведь невозможно жить, зная, что тебя когда-то не станет вообще и что это может произойти в любую минуту.

Подсознательно это чувствуют даже полные атеисты. Ведь надо, пусть даже подспудно, надеяться на жизнь «умерших» покойников, чтобы говорить на похоронах: «Пусть земля тебе будет пухом» или создавать мавзолеи усопшим вождям, утверждая, что они жили, живы и будут жить.

Говоря же о любом религиозном веровании, следует сказать, что без ответа на вопрос о бессмертии оно теряет свою религиозную силу и значимость. «Ибо в прямом смысле мертва жизнь наша, лишенная бессмертия» (10. 303).

В этом отношении следует отметить три стороны, имеющиеся в каждой религии: осознание смертности, страх смерти и захоронение сородичей.

Начиная с захоронения предков, можно уже говорить не только о религиозных представлениях того или иного народа, но и понять природу страха смерти после осознания смертности. Это касается даже тех племен, которые имели самые примитивные религиозные представления.

Именно у неандертальцев возникает обычай захоронения трупов как элемента религиозной духовной культуры. Эта религиозная потребность началась, по утверждению современных ученых, еще до возникновения речи. Изготовление орудий опередило речь на несколько миллионов лет. Захоронение же трупов неандертальцами началось до ее появления.

Не будем оспаривать утверждения ученых, а лишь добавим следующее. Конечно, развитые обряды требуют наличия речи, но, вообще говоря, представления о высшем духовном начале и о единстве со сверхъестественным, не нуждается в ней. Это утверждение ученых о неандертальцах лишь подтверждают библейские слова, что они «говорят в сердце своем» (Соф. 1. 12).

«В архаических обществах доступ к духовному выражается через символизм смерти» (9. 233). Неандертальцы, известные по скульптурным воссозданиям надбровными дугами и выступающей челюстью, с ростом и объемом мозга, близким к современным, уже хоронили своих сородичей, что является одним из глубинных отличий человека от животного. Захоронение трупов отсутствует у животных – здесь граница, которую они не могут перейти. Именно осознание смерти и смертности наполняют духовную культуру. А захоронения трупов каждого народа несет в себе духовное содержание. Несет в себе надежду на посмертную жизнь.

«Ашанти из Западной Африки хоронят умерших на отведенных для этого участках, закапывая их в землю. Они кладут покойников на левый бок, с руками, помещенными под головой. Аборигены тиви из Северной Австралии хоронят мертвых, положив на землю и засыпая большим холмом, который утрамбовывают во время погребального танца. Бавенда из Южной Африки запирают умерших в их домах и покидают, однако в других местах для мертвых часто строят специальные дома. На Филиппинах их складывают из специальных кирпичей. Ливанские марониты строят дома для мертвых из камня, а на Мадагаскаре употребляют шерсть и кости. Ангольские овимбунду относят мертвецов в пещеры, а горные племена в Индии просто кладут их на выступы скал. Санти-сиу зашивают трупы в шкуру оленя или буйвола и вешают на вершины деревьев. В Ассаме, где деревья встречаются редко, строят особые помосты, в Тибете, где деревьев нет вообще, устраивают «воздушные похороны». Тело рубится на части, мясо отделяется от костей, кости измельчаются – и все это в смеси с ячменем вскармливается птицам, слетающимся на звук рога. В Монголии орлы заменяют кочевнику гроб, и если стервятники быстро уничтожают тело, оставленное в «уединенном, чистом и достойном месте», это считается хорошим знаком. В некоторых местах предпочитают съедать своих мертвецов, думая, что покоится в желудке друга лучше, чем в холодной земле. В Новом Уэльсе аборигены поджаривают умерших на медленном огне, пока мясо как следует не прокоптится. Мертвых сжигают в специальных башнях, сопровождая процедуру сложной и шумной церемонией. В других местах тело сжигают в огромных цилиндрах в доме усопшего или в специальных крематориях. На берегу Ганга высятся каменные платформы, на которых индусы, омыв безжизненные тела в реке и умастив их маслом, разводят погребальные костры. Бывает, что вместо огня используют воду, как в Восточном Тибете, где тело вместе с грузом бросают в реку, а в древней Скандинавии знатных мертвецов пускали в легкой лодке вниз по реке. Иногда останки делят на части, как, например, на Самосире в Тихом океане, затем тело помещают в подземный склеп, а череп – в урне на поверхности. Охотники за черепами асматы держат дома в качестве украшений черепа как друзей, так и врагов.

Каждый из этих способов погребения сопровождается особым ритуалом. В своей всемирно известной книге о похоронных процессиях Хабенштейн пишет: «Нет ни одной группы, какой бы примитивной или цивилизованной она ни была, которая бросила бы тела усопших на произвол судьбы, не совершив над ними никакого обряда» <…> Несмотря на многочисленность различных способов захоронения, их всех объединяет одно: в любой погребальной практике присутствует предположение, что смерть не конец, а переход к другому состоянию» (6. 129, 130).

Связывая религиозные представления, в том числе и с захоронением сородичей, Г. Спенсер отмечал, что у некоторых народов слово, обозначающее бога, означает буквально «умерший человек». Сначала молятся за умерших, а потом начинают молиться им. В этом также проявляется стремление человека к победе над смертью и надеждой на эту победу.

Французский историк религии Н. Фюстель де Куланж также связывает начало религиозного чувства с обоготворения мертвых. «Смерть была первой тайною; она указала человеку путь к другим мистериям. Она возвысила его мысль от видимого к невидимому, от преходящего к вечному, от человеческого к божественному» (8. 339, 340). Можно добавить – и дала надежду на жизнь.

Почтение и одновременно страх, которые испытывает человек на кладбище, сродни почтению и страху, испытываемому им перед Богом. Храмы устраивали в местах захоронения, а хоронили в церковной ограде. «Насколько глубока и как естественно неизбежна идея связи трупа с храмом, показывает пример всех великих религий» (7. 26). Храм, как спасительный корабль, исполнял надеждой на возможность жизни, к которой он должен привести.

Страх смерти можно было бы отнести к фундаментальным потребностям человека, без которого его существование невозможно. Страх смерти относится к таким переживаниям, от которых люди хотели бы отказаться, но не могут. Страх смерти – составляющая одного из врожденных инстинктов, общего у людей и животных – инстинкта самосохранения, который формирует приобретенные при жизни способы поведения. Страх смерти заставляет животных и человека опасаться за свою жизнь, поэтому они стараются избежать ситуаций, угрожающих смертью. Именно ощущение опасности заставляет испытывать чувство страха. Однако есть отличия этого чувства у человека и животных. Человек отличается осознанием того, что живет, и осознанием своей смертности, которое толкает человека на протест против смерти и поиск жизни, ведь жизнь была бы абсурдна, если бы человек умирал «насовсем». Умирал без надежды. Страх смерти, тем самым, осмысливает жизнь. «Не случайным учителем любомудрия вошла в нашу жизнь смерть, воспитывая ум, укрощая страсти души, утишая волны и водворяя тишину» (11. 514).

У страха смерти есть также свое глубинное основание. Оно не только в поиске жизни, но и в том, что будет со мной после моей смерти. Какова посмертная участь человека? «Велик страх смерти, когда душа со страхом и сетованием разлучается с телом, потому что в этот час разлучения предстоят душе дела ее добрые и худые, какие сделаны ею днем и ночью» (14. 538). Это вопрос воздаяния. Он существовал уже на самых ранних стадиях цивилизации.

Вот пример одной из самых древнейших религий мира. Так, важнейшим для египтян, определявших их погребальные ритуалы и содержание их древнейших текстов, было представление о суде после смерти, который решает дальнейшую судьбу человека. Загробный суд – один из высших религиозных принципов человечества, наравне с концепцией происхождения и развития мира.

На загробном суде, возглавляемом Осирисом, обвинителем выступал бог мудрости и божественный писец Тот с головой ибиса – очень важный бог, изобретший весьма ценимое египтянами письмо. Анубис, бог с головой шакала, взвешивал сердце покойного на весах, причем оно должно было уравновесить страусовое перо, символ богини истины, закона и справедливости Маат. Рядом стоял Пожиратель Теней, зверь с головой крокодила, передней частью туловища льва и задней – гиппопотама. Бог Тот заставлял свидетельствовать душу покойного и объявлял заключение суду, основываясь на показаниях весов. Если умершего оправдывали, он получал земельный участок в одну десятину в Полях Удовлетворения. В потустороннем мире праведник тоже работал, только злаки вырастали там выше человеческого роста. Но если человек грешил на Земле, его сердце перевешивало перо, то приговором была «смерть во второй раз». Если боги решили, что злодеяния человека более многочисленны, чем добрые дела, они отдавали его во власть Пожирателя Теней, который разрывал на части его душу и тело так, что дыхание жизни к нему уже никогда не возвращалось.

А вот пример из последней по времени образования мировой религии – ислама: «У кого тяжелы будут его весы – те счастливые, а у кого легки его весы, – те, которые нанесли убыток самим себе, в геенне пребудут вечно» (Коран. 23. 104– 105).

Тема воздаяния, ожидающая человека, в разных интерпретациях присутствует, практически, во всех религиях мира во все времена, наполняя собой страх смерти, присущий человеку, потому что Бог «будет судить вселенную по правде, и народы – по истине Своей» (Пс. 95. 13). И в этом тоже звучание надежды.

Однако не только посмертное воздаяние формируют этот страх. В страхе смерти подсознательно всегда присутствует то, что мы называем угрызением совести. На Страшном Суде «огненная река выходила и проходила пред Ним, тысячи тысяч служили Ему и тьмы тем предстояли пред Ним; судьи сели и раскрыли книги» (Дан. 7. 10). Книги человеческой жизни, голосом совести обличающие человека. Это совесть будет свидетелем, оправдывающим или осуждающим на суде, исполняя сердца нечестивых страхом и ужасом. «Не смерть причиняет скорбь, а нечистая совесть» (12. 342)

Страх смерти сам по себе не создает религии, но служит одним из стимулов духовного развития в целом и религии, в особенности. Страх смерти – один из основных глубинных человеческих инстинктов, содержащийся в религиозных устремлениях, которые являются духовным способом преодоления как страдания и смерти, так и реакции на осознание собственной смертности.

«Кто имеет у себя перед глазами смертный день и час, и всегда помышляет об оправдании на непогрешительном Судилище, тот или вовсе не согрешает, или грешит весьма мало, потому что грешили мы по отсутствию в нас страха Божия» (13. 303).

Осознание смерти и смертности, захоронение трупов и страх смерти несут в себе духовное содержание, которое и питает надежду. Если бы не было надежды на продолжение жизни после смерти тела, то не было бы и сакральных обрядов захоронения, не было бы понятия посмертного воздаяния, и атавизмом бы стала совесть, напоминающая об этом воздаянии.

И ТЫ УВИДИШЬ БОГА…

Если смерть есть… а Бога нет, то… давайте притворимся, будто жизнь имеет смысл.

Жан-Поль Сартр

Письмо Жака Феша своей матери.

«Дорогая мама!

Мы так много писали друг другу за эти шесть месяцев, что в моем последнем письме я могу лишь просить тебя оставаться на том пути, на который ты недавно вступила, ведь ты знаешь, что для этого надо делать. Постарайся широко открыть глаза и различить за кажущимся наказанием проявление любви Божией. (…) не беспокойся обо мне. Привлекая меня к Себе, Бог мне оказал великую милость, и когда ты получишь это письмо, я увижу Господа нашего Иисуса Христа. Признаться, я несколько опасаюсь твоей бурной реакции, вызванной глубоким страданием. Главное, оставайся спокойной, сохраняй меру во всем, что делаешь, старайся растворить свое горе в любви Иисуса Христа, Который лишь ждет твоего зова, чтобы прийти и утешить. Предоставь Богу правосудие и возмездие, это моя безусловная воля. Христос пришел не осудить мир, а спасти его. (…)

Не забывай, что Бог есть Любовь! Поручаю тебе мою дочурку, охраняй ее любовью, но с чувством меры. Подумай, что Иисус бесконечно любит ее и что все, что ты сделаешь единому из малых сих, ты делаешь Ему… Будь уверена, что с неба я буду охранять ее и бдить над ней со всей любовью, которую мне дарует Иисус. Оставайся тоже в любви Христовой – и ты увидишь Бога. Итак, моя жизнь кончается, «как весенний цветок, сорванный хозяином сада себе в отраду». Так упадет и моя голова – слава в бесчестии – цена Неба! Я счастлив.

Прощай дорогая мама, да хранит Господь тебя и всех твоих близких. Обнимаю тебя во имя Христа и Девы Марии.

Твой сын в Господе

Жак » (1. 96).

Прощание с матерью… С ней разлучает смерть. С той, которая принесла нас в жизнь, разлучает смерть?! Абсурд!

Зачем она меня родила? Ведь, «рождаясь на свет, человек с первого момента – кандидат на смерть, и не только это: как только он родился, он уже осужден на смерть. Утроба, которая нас рождает, не что иное, как родная сестра могилы. Выходя из материнской утробы, человек уже вступает на путь, ведущий ко гробу. Лютейшего и величайшего своего врага человек приносит в мир с собою, и это смерть. Ибо, рождаясь на свет, человек рождается смертным. Смерть – это первый подарок, который мать дарит своему новорожденному» (21. 34).

Секундная стрелка не прекращает свой бег в ожидании того, когда «упадет и моя голова», все более и более обозначая «одну реальность наиболее реальную из всех реальностей мира – смерть» (21. 33).

Смерть поставит свой вопрос так: Если существование меня, как и каждого индивидуума, прекращается с моей или его смертью, то какой глубинный смысл, какое высшее значение можно приписать моей и его жизни? Не все ли равно, в конечном итоге, существовал ли я когда-либо или нет?

Даже рассуждая о Боге и вечности, «представить себе совершенную вечную жизнь, божественную жизнь, но тебя там не будет и любимого тобой человека там не будет, ты в ней исчезнешь, то эта совершенная жизнь лишается всякого смысла. Смысл должен быть соизмерен с моей судьбой. Объективированный смысл лишен для меня всякого смысла. Смысл может быть лишь в субъективности, в объективности есть лишь издевательство над смыслом» (35. 283). Остается только добавить, что в «субъективности» одним из субъектов должен быть я. И никак иначе.

Разумеется, можно сказать, что моя жизнь что-то значила, если она повлияла на другие жизни или даже на ход истории. Но это придает моей жизни лишь относительное, а не абсолютное значение. Быть может, моя жизнь что-то и значила по отношению к другим людям и к определенным событиям. Но сами эти люди и эти события – малозначимы в абсолютном смысле: ведь и они тоже катятся в небытие.

Ну, в самом деле, какое мне дело до того, что, мой «дорогой образ воссияет в чьей-то памяти навсегда» (19. 282), если меня не будет. Да и может ли он воссиять «навсегда», если перестанет быть тот, в ком он сиял.

Ну, какое мне дело до того, что «имени моему будет полагаться честь бессмертия» (19. 282) или что я «и после смерти останусь жить в результатах своего творчества» (36. 36). Если меня не будет, то какое мне до этого дело?

Ну, какое мне утешение, что умершие родные и близкие, «эти любимые люди… внутренне принадлежат нам, входят в состав нашего «я» (37. 23), как бы продолжая в нас жить. Меня-то не будет – и «состав моего я» превратится в ничто вместе с тем, что ему принадлежит…

И как бы я себя ни обманывал, что моя жизнь имеет хоть какой-то смысл, какой бы смысл своей жизни я бы ни придумал и ни приписал, он, смысл, и она, моя жизнь, все равно не будут иметь никакого смысла, потому что не будет МЕНЯ!

«Поразительно, что люди с такой легкостью подчиняются преподносимому им смыслу, не имеющему, в сущности, никакого отношения к их неповторимой индивидуальной судьбе» (35. 283).

Можно, конечно, попробовать придумать и приписать своей жизни еще какой-либо смысл. Ну, скажем, растить детей, посадить дерево… или написать что-нибудь о смерти. Но, если эти смыслы будут разниться с основным моим предназначением, то это будет всего лишь упражнение в самообмане, который развеет смерть.

«Всякий человек – кусок, который в конце концов проглотит смерть, всеядица смерть. Что остается нам, жалкие пленники смерти? Одно: бунт горькой усмешки и судорога немощного сердца» (21. 34). А мои придумывания смыслов будут пустой и бессмысленной тратой времени. Убийством! Убийством времени, которое с каждой секундой уносит в небытие мою жизнь вместе с этими смыслами.

Можно, конечно, об этом не думать вовсе. Но, даже думая об этом, если я соглашаюсь с неизбежностью небытия меня и тех, кого люблю, я соглашаюсь с бессмысленностью и их существования. Я придумываю смысл бессмысленности. В этом есть еще и равнодушие, и нелюбовь к тем, кого я считаю любимыми. В этом ужас положения меня и моих любимых, потому что с моей и их смертью нас ожидает ничто.

И простое продление моего и их существования не придаст этому существованию никакого смысла. Да и сама любовь тогда становится бессмысленной, если она конечна и канет в небытие вместе со мной и моими любимыми.

Бессмысленными становятся мои страдания и скорби. Жертвы тех, кто жил до меня. Бессмысленной становится моя работа, мой труд, как впрочем, труды, лишения, подвиги, достижения целых народов. Бессмысленной становится сама история, как прошлая, так и будущая, потому что в ней не будет меня и тех, кто ее совершал.

А если добавить к этому, что, согласно теории «большого взрыва», Вселенная должна погибнуть (умереть), а ведь даже с атеистических позиций диалектического материализма, материя вечна, но формы ее не вечны, то какая разница, существовала она когда-нибудь или нет?

Поэтому, конечно, абсолютного смысла и она лишена, и человечество, приведенное слепым случаем из небытия в бытие, снова небытие и поглотит. Тогда и Жизнь не имеет смысла… «Если нет Бога, то есть, если нет высшей сферы свободы, вечной и подлинной жизни, нет избавления от необходимости мира, то нельзя дорожить миром и тленной жизнью в нем» (35. 284).

К этому нужно добавить постоянное пребывание во лжи по отношению к себе и другим. Ведь ложь в том, что я пытаюсь мнимыми, преходящими смыслами, осмыслить и обосновать свою и их жизнь.

А если искренне представить, что приближающийся момент – это последний момент моей жизни?… Слова, которые я произнесу – это последние мои слова?… Вот-вот я могу умереть. Оборвется звук моего голоса, содержание моих слов, мои движения, мои намерения внезапно могут тоже оборваться. Имели бы тогда для меня хоть какое-то значение все мои смыслы? Да, никакого.

Фома Аквинский утверждал, что «в каждой душе живет тяготение к счастью и смыслу». Мы и не задумываемся, можно ли быть счастливым, если жизнь не имеет смысла? В чем тогда это счастье? В бессмысленности? А можно ли быть счастливым, зная, что нечто, принимаемое нами за счастье, когда-нибудь закончится, уйдет в небытие? Умрет! Да и можно ли быть счастливым, постоянно держа в подсознании предстоящую смерть, с которой умрет и само счастье? В чем природа счастья, когда существует реальность смерти?

Смерть, между тем, является наиболее очевидной реальностью нашей жизни. В самом деле, мы знаем, что умрем, но не знаем, что такое смерть! Мы считаем, что живем, но не знаем, что такое смерть! А ведь жизнь и смерть связаны. И если жизнь имеет смысл, то смысл должен быть не только в жизни, но и в смерти.

«Для тех, для кого смерть не имеет смысла, жизнь также бессмысленна, – пишет французский ученый Шабанис. – От смысла, который мы придаем жизни, зависит и смысл, который мы придаем смерти. Смерть – испытание всякого смысла. Пред ней человек должен сказать, зачем он живет, и даже спросить себя, действительно ли его существование есть жизнь. Жизнь, не имеющая смысла, не может дать смысла смерти; но смерть, не имеющая смысла, отравляет всякий смысл, который можно придать жизни… Смысл содержится внутри этой нерасторжимой пары» (51. 535).

«Люди неверующие всегда желают умереть внезапно, вернее, избежать смерти через смерть бессознательную. Такое желание – или ощущение ужаса, или ощущение тупого отчаяния, скрытого под маской равнодушия. Во всяком случае, такая смерть есть результат жизни бессмысленной» (38. 5). Можно добавить, и бесцельной.

СМЕРТЬ И ЦЕЛЬ ЖИЗНИ

Ничего нельзя любить, кроме вечности, и нельзя любить никакой любовью, кроме вечной любви. Если нет вечности, то ничего нет. Мгновенье полноценно, лишь если оно приобщено вечности.

Николай Бердяев

Если в конце жизненных мытарств меня ждет с распростертыми объятиями смерть, то зачем тогда вообще жить? Выходит, что жизнь человека и моя, в частности, не имеет не только смысла, но не имеет и высшей цели. И это истинно, как по отношению ко мне, так и по отношению к человечеству в целом – мы живем бесцельно! Качественно наша жизнь ничем не отличается от жизни животного.

В этом случае то, что написал Фейербах: «Человек есть то, что он ест», весьма полно и емко охарактеризует нас, нашу человеческую природу, как лишь временно ходящие куски мяса, которые «в умирании исполняют свое последнее человеческое назначение» (19. 343). Здесь «со смертью наше бытие и сущность навсегда завершены и решены» (19. 420).

Хотя, отчасти, Фейербах прав. Мы такие еще со времен Адама и Евы. Они искусились запретным плодом, пищей вполне материальной, отвергнув пищу духовную. Ведь, если после меня, меня не будет, то я действительно есть то, что ем. А «все, входящее в уста, проходит во чрево и извергается вон» (Мф. 15. 17). Логика абсурда: жить, чтобы есть, а не есть, чтобы жить.

«Какое безумие! – пишет в своих «Духовных наставлениях» святитель Василий Великий, рассуждая о безумном богаче из притчи Христовой (Лк. 12. 16 – 21). – Если бы у тебя была душа свиньи, – чем иным порадовал бы ты ее? Сколько ты скотоподобен, до того не сведущ в душевных благах, что предлагаешь душе плотские снеди! Что принимает в себя чрево, то назначаешь ты душе. Если в душе есть добродетель, если исполнена она благих дел, если близка к Богу, то имеет много блага, и пусть веселится прекрасным душевным весельем. Но поскольку мыслишь ты, – земное чрево у тебя богом, весь ты стал плотским, поработился страстям, то выслушай приличное тебе наименование, которое дал тебе не кто-либо из людей, а Сам Господь: «Безумный! В сию ночь душу твою возьмут у тебя…» (39. 188).

Да и Екклесиаст, рассуждая о суете нашей жизни, если она сведена лишь, по существу, к единственной цели – добыванию пищи, говорил: «Сказал я в сердце своем о сынах человеческих <…> что они сами по себе животные; потому что участь сынов человеческих и участь животных – участь одна: как те умирают, так умирают и эти <…> и нет у человека преимущества перед скотом <…> все идет в одно место: все произошло из праха и все возвратится в прах» (Еккл. 3. 18– 20).

Все человеческие цели – семья, образование, положение в обществе, богатство, диссертация или еще что-нибудь необходимое в моей жизни – оказываются не только временными, но и тщетными, когда приходит смерть.

Хотя большинство людей, отрицающих наличие цели в жизни, все же живут. Живут, придумывая для себя какую-то цель, которую смерть определит как ложную.

Либо стараются вовсе не думать о цели, либо, не желая делать окончательных выводов из своих взглядов, надеются на прогресс человечества. Или полагают цель своей жизни в блаженстве грядущих поколений. Хотя опять же «поразительно, что люди с такой легкостью подчиняются преподносимому им смыслу (в данном случае к преподносимой им цели – авт. ), не имеющему, в сущности, никакого отношения к их индивидуальной судьбе. Мировая гармония, торжество мирового разума, прогресс, благо и процветание всякого рода коллективов – государств, наций, обществ – сколько идолов, которые подчиняют человека или он сам себя подчиняет! О, как я ненавижу это рабство!» (35. 283). Фактически, Николай Бердяев написал, что ненавидит рабство лжи, где все цели, в своем существе, ложны.

«В этом заключается подлинный трагизм человеческого существования, подлинное несоответствие между его эмпирической реальностью и его онтологической сущностью» (40. 54).

И если брать проблему смерти, то создается впечатление, что человек, не определивший для себя цель своего существования, выживает лишь под угрозой смерти, подсознательно заимствуя веру в бессмертие своей души. «Подлинно совершенная суета – всякий человек живущий. Подлинно человек ходит подобно призраку: напрасно он суетится, собирает и не знает, кому достанется то» (Пс. 38. 5 – 7).

СМЕРТЬ И ЦЕННОСТИ

Две вещи восхищают меня тем более, чем более я к ним приглядываюсь: звездное небо над головой и моральный закон во мне.

Иммануил Кант

Речь идет о ценностях непреходящих и абсолютных, связанных с различением добра и зла, с осознанием высшего долга и неминуемой ответственности.

Если моя жизнь завершается могилой, то какая для меня разница, какую жизнь проживать – святого или грешника? Ф. М. Достоевский выразил эту мысль так: когда веры в бессмертие нет, тогда «все позволено». В этом случае не добродетели, а эгоизм становится основной ценностью жизни. Живи исключительно для себя; никто не призовет тебя к ответу. Жизнь слишком коротка, чтобы ставить ее под угрозу, действуя не только в личных интересах. Глупо и смешно чем-то жертвовать ради других. Лишенными смысла становятся понятия совести, нравственности и любви.

Совесть… Без души и посмертного существования становится атавизмом и нелепостью то, что в Священном Писании названо «сердцем», а в нагорной проповеди Христа уподоблено «оку», посредством которого человек видит свое нравственное состояние (Мф. 6. 22).

Названо «червем неусыпающим», который непрестанно напоминает о содеянном (Мк. 9. 44).

Названо «судьей», обличающем в дурных поступках и намерениях (Мф. 5. 25).

Господь еще уподобил ее «сопернику», с которым человеку необходимо примириться до того, как он предстанет перед Судьей (Мф. 5. 25)… Это последнее наименование указывает на отличительное свойство того, с чем знаком каждый из нас. Это – Совесть, тот внутренний голос, который находится вне нашего контроля и выражает себя непосредственно, помимо нашего желания. Голос, с которым компромисс невозможен.

Внимательное наблюдение над наличием совести в человеке, убеждает нас, что совесть не есть плод воспитания или физических инстинктов, но имеет высшее, необъяснимое происхождение.

Например, дети обнаруживают совесть до всякого воспитания со стороны взрослых. Если бы физические инстинкты диктовали совесть, то совесть побуждала бы людей делать то, что им выгодно, приятно да и просто хочется.

Однако, если мое собственное «я» – это только моя плоть, которая после моей смерти превращается в ничто, то со мной уйдет в небытие и осуждающий меня голос. И тогда уже не праведный Судия, которого для меня нет, а «я» сам себе буду определять критерии совести. Да и действительно, почему я ее, совесть, должен слушать? И оправдательные аргументы найдутся всегда.

«Сотни, тысячи, может быть существований, направленных на дорогу; десятки семейств спасенных от нищеты, от разложения, от гибели, от разврата, от венерических болезней, – и все это, на ее деньги. Убей ее и возьми деньги, с тем, чтобы с их помощью посвятить себя на служение всему человечеству и общему делу: как ты думаешь, не загладится ли одно крошечное преступленьице тысячами добрых дел? За одну жизнь – тысячи жизней взамен – да ведь тут арифметика! Да и что значит на общих весах жизнь этой чахоточной, глупой и злой старушонки? Не более как жизнь вши, таракана, да и того не стоит, потому что старушонка вредна…» (41. 66). Это из «Преступления и наказания» Ф. М. Достоевского. А за «арифметикой» – и смысл, и цель, и ценности, оправдывающие преступление перед совестью, незримо стоящей за этими строками…

Но и это еще не все. Если нет Бога, то, даже при уверенности в бессмертии, не может быть абсолютных критериев и эталонов добра и зла, а такими эталонами становятся или «арифметика», или человеческие страсти, или животные инстинкты.

Как, например, у маркиза де Сада, написавшего: «Делайте только то, что вам нравится и приносит наслаждение, все прочее – ерунда… а совесть… она не похожа на все прочие душевные недуги: она уходит в небытие тем быстрее, чем чаще мы ее будоражим» (42. 416, 430).

Или взять определение совести, данное Марксом: «Совесть – способность личности формулировать свои моральные обязательства, требовать от себя их полного исполнения, осуществлять моральный самоконтроль и самооценку своих мыслей и поступков» (43). То есть, сам формулирую, сам требую от себя их исполнения, сам контролирую и даю оценку. В центр вселенной поставлено только «я». Кто меня осудит? Если Судии нет, то и воздаяния нет и не будет. И он, Маркс, для себя сформулировал «борьбу классов», где «классы» – это люди, а «борьба» – это уничтожение одних людей другими…

А его последователь, в своей речи 12 декабря 1952 года цинично резюмировал: «Я, ваш вождь Сталин, хорошо разбираюсь в религии, ведь я, как вы знаете, учился в семинарии. Но с помощью Маркса и Ленина я освободил себя от совести…» (44. 4. ).

В этом случае наша жизнь сводится, во-первых, к голому и не имеющему ценности факту существования в безличной вселенной, а, во-вторых, без праведного Судии и Воздаятеля понятие о нравственности теряет свое значение, потому что нет абсолютных критериев добра и зла.

Становится невозможным назвать войну и жестокость злом, а любовь и мир – благом. Все становится относительным. Кто же тогда вправе сказать, что хорошо, а что плохо. Только мое «я». А если оно душевнобольное? Тогда под какие критерии подводить лечение? С кем мне считаться, если смерть все равно унесет меня в небытие.

Без души и посмертного существования не только понятие нравственности, но и сами по себе рассуждения о морали и нравственности тоже становятся неуместными.

Ведь если нет посмертного существования, то нет и воздаяния. А если нет воздаяния, то почему я должен поступать так, а не иначе, как я хочу.

Ну и что, что все по-другому поступают? Ну и что, что так принято? Ну и что, что другим неприятно? После меня хоть потоп…

И для такого рассуждения обязательно найдется теоретическое обоснование типа: «Нравственность – не что иное, как подчиненность обычаям, каковы бы они ни были; обычаи – традиционный способ действий <…> Свободный человек безнравствен, потому, что во всем он хочет зависеть от себя, а не от традиции» (45. 10).

И «свободный человек», тоже найдет себе основание: «Здоровые, полагающиеся на себя индивидуумы должны иметь противоположное стремление – прочь от той нравственности! <…> самая вредная тенденция – это постоянно думать о других <…> не думать о других, постоянно все делать только ради самих себя – это тоже высокая нравственность» (45. 253, 254).

Следствием этого вполне могут стать моральные обязательства, которые были высказаны еще в 1923 году: « Не совесть, а раса и личность – вот главные факторы нашего мировоззрения…». И добавить: «10 заповедей потеряли свой смысл. Совесть – это еврейское изобретение. Я освобождаю человека от унизительных и грязных бичеваний совести. Вместо учения о Божественном Искупителе я предлагаю учение о фюрере, избавляющем верующих от груза свободного выбора» (46. 44).

А почему бы, собственно, и нет, если после меня ничего нет? Кто осудит? Люди? Но что мне до этого, если меня не будет? Совесть? Но «это еврейское изобретение» умрет вместе со мной. Да и к тому же: «Моя совесть чиста!» (из речи Адольфа Гитлера 27. 01. 1942 г. в ставке «волчье логово»), потому что нравственность «во всем зависит от меня, а не от традиции» (45. 10).

Кстати, и название «волчье логово» неслучайно. Ведь если после нас ничего нет, то здесь мы действительно «сами по себе животные» (Еккл. 3. 18) и не более того.

Наша жизнь, в этом случае, сводится, как уже было написано, к голому и не имеющему ценности факту нашего существования. В мире, лишенном Бога, понятие о нравственности теряет значение.

Обессмыслив нравственность, как и совесть, становится невозможным назвать войну и жестокость – злом, а любовь и мир – благом. Все становится относительным. Кто же тогда вправе сказать, что хорошо, а что плохо? Опять только мое «Я». Да и с кем мне еще считаться, если Бога нет и меня не будет?

Можно возразить, что это крайности. Большинство даже не верующих – нравственны. Однако здесь нравственность часто имеет своим основанием страх. Страх перед обществом, страх наказания. Страх, не всегда ощущаемый, поскольку сжился с человеком. Страх, стоящий на «подчинении обычаям – традиционному способу действий». Но освободи человека от страха и окажется, что «свободный человек безнравствен, потому что во всем он хочет зависеть от себя» (45. 10).

Неверующий же всегда «хочет зависеть от себя». Да и от кого же еще зависеть? Только лишись страха, обрети «свободу» и будет 17-й год. И год этот может начаться необязательно в целой стране. Но в каждом из нас. В душе и сердце. И проявиться в пьянстве, в наркомании, в сексуальной распущенности, в воровстве, во лжи… – во всем, что зависит от нашего произвола. Все зависит от степени реализации этой «свободы» в жизни.

Но и независимо от этой степени, человек «во всем и при всем, прежде всего, наслаждается самим собою – это верно по отношению к физическим наслаждениям, а тем паче к духовным» (47. 23). Да и что еще остается делать, коль во мне и после меня, ничего нет.

Любовь… «Только одна любовь и дает истинный смысл и истинную цену духовным дарованиям и подвигам человеческим <…> Без любви человек – ничто» (48. 223).

Только любовь осмысливает всю нашу жизнь. Будь то любовь к Богу, будь то любовь к человеку, будь то любовь к Родине…

Всегда «смысл и достоинства любви как чувства состоят в том, что она заставляет нас действительно всем нашим существом признать за другим то, безусловное центральное значение, которое в силу эгоизма мы ощущаем только в самих себе. Любовь важна не только как одно из наших чувств, а как перенесение всего нашего жизненного интереса из себя в другое, как перестановка самого центра нашей жизни. Это свойственно всякой любви» (49. 497).

«Только такая любовь к человеку есть настоящая, не преуменьшенная против существа любви и ее задачи, – где любящий совершенно не отделяет себя в мысли и не разделяется как бы в самой крови и нервах от любимого» (50. 372).

Цитаты о смысле любви можно было бы продолжать и продолжать, наверное, до бесконечности. И те, кто любил или любит, наверняка, согласятся с написанным выше.

Но зачем любить, если любовь конечна? Если она конечна, она бессмысленна, ведь осмысленность любви предает только вечность. Да и сама вечность обретает смысл только любовью.

«Свойства любви таковы, что она поистине является исполнением всего Закона (Божия)» (48. 223).

Если же любовь конечна, то бессмысленна не только она, но и добродетели, которые ее наполняют. О них, о добродетелях наполняющих любовь, святой апостол Павел писал так: «Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему серит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает» (1Кор. 13. 4 – 7).

Трудно не согласится с апостолом Павлом. Кто истинно любил или любит, познал это в себе. И любящему сердцу трудно представить и согласится с бессмысленностью того, что являет любовь любовью.

«Любить – значит «не могу без тебя быть», «мне тяжело без тебя», везде скучно, где не ты» (50. 375).

Но отними у любви жизнь, отними у любви вечность, приговори ее вместе с собой, со своим «Я», сейчас исполненным любви, к небытию… Приговори любимых, приговори своих детей… И впору воскликнуть с Василием Розановым: «Страшная пустота жизни. О, как она ужасна…» (50. 375). Страшная пустота жизни…

Наверное, можно возразить, что не мы приговариваем любовь и близких к смерти. Они уже приговорены при рождении. Приговор зависит не от нас. Это так. Но от нас зависит, остаться ли в «страшной пустоте жизни», или воспользоваться единым шансом, предлагающим жизнь.

Только если моя жизнь не кончается могилой и не уйти мне от ответа за свои мысли, слова и дела, то абсолютные ценности для меня становятся действительно Абсолютными. Если Бог существует, то есть и абсолютные критерии добра и зла. Тогда Десять Заповедей – это выражение нравственной природы самого Бога, где святость и доброта, заключенные в Его природе, есть тот абсолютный стандарт, которым измеряется вся наша жизнь.

Любовь же становится той желанной и единственной целью, имеющей абсолютную ценность, которая и придает смысл нашему существованию в вечности, потому, что «Бог есть Любовь» (1Ин. 4. 16).


ПОСЛЕДНЯЯ НОЧЬ…

Когда Учитель находился рядом с человеком в трауре, он никогда не наедался досыта. В тот день, когда Учитель плакал, он не пел.

Конфуций

Господь «вышед, пошел по обыкновению на гору Елеонскую; за ним последовали ученики Его. Пришедши же на место, сказал им: молитесь, чтобы не впасть в искушение. И сам отошел от них на вержение камня и, преклонив колена, молился, говоря: Отче! О, если бы Ты благоволил пронести чашу эту мимо Меня! Впрочем не Моя воля, но Твоя да будет. Явился же Ему Ангел с небес и укреплял Его. И находясь в борении, прилежнее молился; и был пот Его, как капли крови, падающие на землю…» (Лк. 22. 39 – 44).

«Вели с Ним на смерть и двух злодеев. И когда пришли на место, называемое Любное, там распяли Его и злодеев, одного по правую, а другого по левую сторону <…> Один из повешенных злословил Его и говорил: если Ты Христос, спаси Себя и нас. Другой же напротив унимал его и говорил: или ты не боишься Бога, когда и сам осужден на то же? И мы осуждены справедливо, потому что достойное по плодам нашим приняли; а Он ничего худого не сделал. И сказал Иисусу: помяни меня, Господи, когда приидешь в Царство Твое!» (Лк. 23. 32 – 42).

«Случай с Благоразумным Разбойником – вызов. Чтобы понять в нем что-либо, надо подойти к нему не извне, как зритель, но изнутри. Некоторые истины не годится говорить заключенным через окошечко, чтобы нас слушали каторжники, иногда необходимо разделить их судьбу.

Вот как мой отец Александр, он тоже был Благоразумным Разбойником. Этот недостойный священник на моих глазах поднялся до вершин подлинного героизма. Он умер за веру как святой, как настоящий мученик.

– В Петропавловской крепости?

– Да. Я один из немногих спасшихся из Трубецкого каземата, где мы были набиты сотнями, как скот. В моей камере мы не могли даже вместе сесть. Приходилось присаживаться по очереди да еще в зловонную воду. Мороз был такой, что камни трескались, а трубы в единственной уборной лопнули, и мы плавали в собственных экскрементах. Извините за эти грубые подробности. Я хочу только дать вам фон моего последующего рассказа. Сорок восемь часов мы стояли на ногах, но и у выносливости есть границы. Я держался на моих костылях, но, в конце концов, как и другие, и я свалился в это море зловонной грязи.

Нам давали одну воду, и через день по копченной селедке, от которой у нас выворачивало кишки. И без хлеба. Случалось, что по пяти дней у нас не было маковой росинки во рту.

Каждую ночь происходили расстрелы. Нас выводили во двор тюрьмы, где расстреливали каждого третьего или четвертого, в зависимости от фантазии выполнявшего приказание отряда. Когда дверь открывалась, мы не знали, чья очередь наступила. Это длилось недели. Чтобы заглушить залпы, пускали в ход сильный мотор грузовика, в это время еще считались с городским населением, но его нельзя было обмануть. Как только мотор начинал работать, весь город молился за умирающих.

Мы сами для себя рыли общую могилу. Нас ставили перед ней в ряд, так что убитые падали в яму навзничь, ее потом засыпали тонким слоем земли, в ожидании следующих жертв. Через 24 часа мы еще видели, как земля шевелилась.

Среди нас был отец Александр… Об этом отце Александре шла очень худая слава. Как все наши священники, он был женат; у него была многочисленная семья; и он пользовался всеми дозволенными и недозволенными средствами, чтобы обеспечить свое потомство. А кроме того он пил горькую. Часто ранним утром мы его находили мертвецки пьяным в лужах. Архиерей его урезонивал.

– Больше никогда, Ваше Преосвященство, – всхлипывал он, ударяя себя по груди, которая отдавала как барабан. – Ни капли водки. Убей меня гром, если я лгу!

А на другой день он начинал снова… Это был скандал на всю область. Над ним насмехались. Ребята бежали за ним и кричали: «Пьяница, пьяница». Родители их бранили. Ведь какой он ни есть, он все-таки священник. Но вы знаете, каковы дети. Они были в восторге, когда видели, что он пьян и спотыкается.

Я был совершенно потрясен, когда однажды он свалился в нашу камеру как мешок картофеля. Мы все были офицерами, некоторые из нас гвардейцами, с чувством чести, глубоко укоренившимся в наших сердцах. Это было единственное, что нам оставалось. Потому что вера у большинства из нас была слабая и при нашем положении оказалась мало действенной. При желании достойно умереть нас поддерживало наше чувство чести. Что касается меня, то я исповедовал какое-то кантианство вместе с детской привязанностью к обрядам и традициям святой Руси, которые внедрила в меня моя кормилица Груша. Вся эта мешанина не могла мне помочь в данных обстоятельствах. Мне давала силу моя присяга. Эти «молодцы» не заставят меня дрожать «под стеной». В этом я дал себе клятву. Что же касалось моей души, то здесь я чувствовал себя менее уверенно.

А этот несчастный пьяница внес диссонанс в наше молчаливое согласие – нас, мужественных стоиков. Очень скоро мы заметили, что он был в плачевном состоянии. Половина бороды была у него вырвана, и вся нижняя часть лица кровоточила. Одежда его была в лохмотьях и прилипла от крови. Он тяжело дышал, сидя в углу.

– Они арестовали и его сына Мишу, – сказал Георгий Иванович. – Они отправили его в камеру в конце коридора. Бедняга, кажется, очень плох. По крайней мере, теперь он не будет пить водки.

Я наблюдал за ним краешком глаза. Скорчившись как животное, закрыв лицо руками, он не двигался. К вечеру после раздачи селедок, он, наконец, поднялся. Тогда только мы увидели его страшно распухшее лицо, покрытое запекшейся кровью.

– Братья мои, помолимся за наших гонителей.

Медленно, спокойно начал он читать Молитву Господню, задерживаясь с особой настойчивостью на прошении: «Остави нам долги наши, как и мы оставляем должникам нашим».

Так глубоко внедрено было в нас уважение к сану священника, что никто не осмелился протестовать, несмотря на недостаток веры. Мало-помалу все присоединились к молитве. Что касается меня – я был потрясен. Из всех моих товарищей я один знал печальную славу этого несчастного, распространившуюся на весь округ.

На следующее утро его снова повели в революционный трибунал. Оттуда он вернулся неузнаваемым, с еще больше одутлым лицом, покрытым ссадинами. Его платье было в клочьях и сквозь них было видно его жалкое тело, покрытое ранами. Однако, к великому нашему удивлению, он совсем не жаловался. Ударом сапога его втолкнули в камеру, со стоном дотащился он до угла, который мы ему уступили. Я пробрался к нему.

– Батюшка, почему они так ожесточились против вас? Ведь вы не дворянин и не офицер. В чем они вас обвиняют?

Никогда не забуду того выражения, с каким он мне ответил:

– В том, что я священник.

С этого момента я хотел узнать подробности. Больше всего меня поражало то, что он никогда не говорил ничего злого о своих палачах. Наоборот, каждый вечер он просил нас молиться за них. Некоторых это раздражало, другие охотно соглашались, но никто не протестовал.

На другой день, когда он вернулся еще больше обезображенным и жалким, я не выдержал и настойчиво спросил:

– Вас упрекают в том, что вы священник…. Но чего они хотят от вас, что вы должны сделать?

– О пустяки, – сказал он, улыбаясь. – Все время они мне задают один и тот же вопрос. А я им отвечаю: «Нет, нет и нет». Тогда они меня избивают.

– И что же они у вас спрашивают?

– Они мне говорят: признай, что христианство и коммунизм одно и то же. Разве Христос не друг бедных? И что мы делаем, когда раздаем имущество богатых – бедным? Мы поступаем по предписаниям Евангелия. В чем ты нас можешь упрекнуть? Вы знаете, Сергей Васильевич, я не образован. Я не могу спорить с этими дьяволами. Тогда я им отвечаю все время одно и то же. Потому что Христос сказал – давайте, а вы говорите – берите. Тогда они начинают меня избивать до полусмерти. Потом опять начинают: «Скажи только, что коммунизм – то же самое христианство, и мы оставим тебя в покое». Что могу я им по совести ответить? Кончится тем, что они меня убьют, но это не важно. Я не могу предать Евангелия!

Каждый раз он возвращался к нам еще более измученным и каждый раз он все больше становился пастырем. Даже его нос, красный как томат, и тот побелел! Мы все испытывали на себе его влияние. Мы все молились с ним. Когда на дворе раздавался шум мотора, он неизменно молился за умирающих и благословлял нас всех, и жертвы, и палачей.

Мы еще держались, но дошли уже до предела. Отчаяние, как яд, проникало в наши души. Однажды вечером, когда некоторые начали забываться, обвиняя во всем Господа Бога и почти кощунствуя, он внезапно поднялся и повелительным жестом заставил их замолчать. Я никогда не забуду его жалкой фигуры, вдруг облеченной странным величием. Он показался мне преображенным. Необычно сильным голосом он запел «Отче наш» так, как поют его в армии во время вечерней молитвы. Все мы присоединились к нему, и особенно сильно старались «свободомыслящие»; они ревели так, что можно было оглохнуть.

Вдруг в свободном порыве к нам присоединились и из других камер. Волна голосов подымалась, и подымалась, и охватила всю тюрьму. Через окошко мы видели растерянных сторожей, бегавших точно сумасшедшие. Своды тюрьмы отражали звуки как в соборе. Тысячи голосов из камеры в камеру подхватили пение; на границе человеческого отчаяния вечная надежда поднялась как заря. Угнетенный народ устами заключенных исповедовал свою веру.

Когда мы дошли до прошения о прощении, которое Господь дарует только тем, кто сам прощает, произошло нечто совершенно неожиданное. Тюремщики вдруг остановились, точно прикованные от удивления. Медленно сняли они свои шапки и не двигались до конца молитвы. Отец Александр на несколько секунд преобразил сердца и наших палачей.

Через несколько дней ему дали знать, что его сын Миша, расстрелян. Он вдруг пошатнулся точно от порыва ветра, а потом спросил: «Он умер как подобает христианину?»

– Да, – ответил очевидец, – он сначала перекрестился.

– Это хорошо, – сказал батюшка, – я его встречу там.

Теперь мы искали общения с ним. Мы шли к нему, чтобы открыть ему свою душу. Он нам не говорил ничего особенного. Ясно было, что его богословский багаж жалок. Но Евангелие он знал наизусть. И он держался за него. «Что написано, то написано»… Прощать своих гонителей казалось ему самой простой вещью, потому что Господь Христос это повелел. Он и не подозревал, что он герой. И не останавливался на своем грустном прошлом.

– Я – пьяница, – сказал он мне однажды, – но Милосердие Божие превосходит наши грехи.

Да у него и времени не было заниматься своей душой. Он посвятил себя нам и помогал нам умирать не только «омытыми», но и с Богом…

До дня, когда пришел его черед. И как раз после того, как он сказал: «Помолимся о наших гонителях». Испещренный пулями, он упал навзничь в могилу, только что им самим вырытую.

Кажется, инцидент исчерпан. И, однако же, знаете ли вы, что я обязан своим обращением отцу Александру. Не будь этого православного священника, я не был бы теперь христианином.

Наступило молчание. Сдавленным голосом я тихо спросил:

– А Благоразумный Разбойник…

– Такая смерть, венчающая такую жизнь, согласитесь, что она напоминает о Благоразумном Разбойнике.

– Покровителе осужденных на смерть?

– И предстателе за палачей!» (52. 33. 39).

А в это время в Париже… а может и не только в Париже… в кварталах, которые раньше любил Жак Феш, продолжалось празднество – пляска мертвых костей.

Клиши, площадь Блянш, Пигаль: кинотеатры, «стрип-тиз», кабачки; кабачки, «стрип-тиз», кабаре… крылья Мулен Руж, «Красной мельницы», без конца перемалывающей зерна человеческих страстей.

На тротуаре безмолвны и как будто печальны девицы легкого поведения. Девицы и молодые люди, притворяющиеся веселыми – все они продавцы или покупатели на рынке «любви».

Атмосфера тяжелая и зловещая, как если бы это был морг на открытом воздухе.

А в это время, в тюрьме «Санте», в своей камере, Жак дописывает последние строки своего дневника:

«Казнь совершится завтра, в 4 часа утра. Да будет во всем воля Господня. Верю, что по благодати Своей Господь дарует мне христианскую смерть, чтобы я мог до конца свидетельствовать о Нем. Я должен прославить Его Святое Имя и знаю, что прославлю Его. Я должен укрепить свою волю, поэтому я думаю о всех обезглавленных во славу Церкви. Неужели я буду слабее их: Боже сохрани!…

Господь совсем близко. Он все больше привлекает меня к Себе, и я могу сейчас только поклониться Ему в безмолвии, желая умереть из любви…

Он так кротко влечет меня к Себе, даруя мне душевный мир, который не от мира сего… Благий Иисусе, пострадавший за меня и претерпевающий теперь мою боль! Счастлив тот, кто возлагает свою надежду на Господа. Он никогда не обманется! Бог есть любовь…

Помолюсь по четкам, прочту молитвы на исход души и предам свою душу Богу. Потом лягу и буду размышлять о смертном борении нашего Господа в Гефсиманском саду. Но помоги мне, милосердный Иисусе!…

Я прочитал молитвы и полон мира и силы. В Своей бесконечной любви Христос услышал молитву мою и исполнил ее. Господи Иисусе, я люблю Тебя!…

Ощущение мира оставило меня и сменилось тревогой. Это ужасно! Сердце колотится в груди. Пресвятая Богородице, спаси меня! Горчайшая горечь! Лишь бы не забыть, что я силой воли могу победить любую слабость. А главное – не забыть, что Бог верен…

Я стал спокойнее, потому что Иисус обещал взять меня сейчас же в Рай.

Господь мой и Бог мой, я увижу Тебя лицом к лицу!

Счастливы те, кого Господь удостоил мученичества! Почему я не могу отдать свою жизнь, как мученики, которые умирают, чтобы не отречься от своей веры! А я виновен… Да примет Господь мою кровь как кровь жертвенную. Чтобы каждой пролитой каплей искупился смертный грех. Как и Иисус, я должен умолять небо, чтобы не один грех никому не вменился из-за меня, но чтобы каждое мое действие, мысль, слово служили прославлению Господа моего. Иисусе, я люблю Тебя!

Нужно быть чистым, как Христос, чтобы иметь возможность созерцать Его… Иисус хочет взять меня с Собой в Рай. Иисус может все совершить в нас… Я верю, что пойду прямо на небо…

Только что мне показалось, что Рай не для меня, что бы я ни сделал. Эту мысль мне внушил диавол. Он хочет лишить меня мужества. Я бросился к ногам Пресвятой Девы, и мне стало легче…

Пресвятая Богородица, спаси!

Я счастлив… До свиданья у Бога!» (1. 100).

Жак не спал и молился всю ночь. Когда вошли в его камеру, он был уже на ногах, и, не говоря ни слова, обнял своего адвоката; в его лице, обесцвеченном страданием, не было ни кровинки.

Получив последнее отпущение грехов от тюремного священника, он причастился вместе со своим адвокатом.

В 5 часов 30 минут его голова упала на землю…

«Не благодать, которую принял Павел, не милость, которой Ты простил Петра, но ту благодать и милость, которую Ты оказал разбойнику на кресте, только ее даруй Ты мне» (27. 269).

В этот раз Благоразумного Разбойника звали Жак Феш.

Поистине великой можно назвать только ту религию, которая дает ответы на кардинальные вопросы человеческого бытия, объясняет смысл страдания и смерти и приносит человеку свет, мир и радость, в какие бы тяжелые условия он ни был поставлен.

БИБЛИОГРАФИЯ

БИБЛИЯ, СВЯЩЕННОЕ ПИСАНИЕ ВЕТХОГО И НОВОГО ЗАВЕТОВ.

1. Письма приговоренного к смерти. Логос. 17-20. Париж. 1975

2. 1001 смерть. – М.: Ретекс, 1991

3. Рязанцев С. В. Философия смерти. – М., 1994

4. Мельгунов С. П. Красный террор в России. – М., 1990

5. Элизабет Кюблер-Росс. Жизнь после смерти. Весной она вернется… – М.: Советский писатель, 1991

6. Лайэлл Уотсон. Жизнь после смерти. Ошибка Ромео. – М.: Советский писатель, 1991

7. История религии /А. Ельчанинов, В. Эрн, П. Флоренский, С. Булгаков. – М., 1991

8. Классики мирового религиоведения. – М. 1996

9. Мирча Элиаде. Мифы, сновидения, мистерии. – М., 1996

10. Святитель Григорий Богослов. Творения. Ч. 1. – М., 1843.

11. Святитель Иоанн Златоуст. Творения. Т. 3. – СПб, 1897 // Репр. М.: Златоуст, 1995

12. То же. Т. 5. СПб, 1899

13. Святитель Василий Великий. Творения. Изд. 4-е, ч. 6. – Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1901

14. Преподобный Ефрем Сирин. Творения. Изд. 3-е, ч. 1. – М., 1881

15. Прп. Исаак Сирин. Слова подвижнические. Изд. 2-е. – Сергиев Посад, 1893

16. Мартин Хайдеггер. Бытие и время. – М., 1993

17. Архиепископ Сергий (Страгородский). Опыт раскрытия нравственно-субъективной стороны спасения. – Казань, 1898

18. Сенека. Письма к Луцилию. Трагедии. – М.: Художественная Литература, 1986

19. Людвиг Фейербах. Избранные философские произведения. Т. 1. – М.: Политиздат, 1955

20. Сочинения древних христианских философов. – СПб, Издательство Тузова, 1895

21. Преподобный Иустин Попович. Философские пропасти. – М.: Издательский Совет РПЦ, 2004

22. Бертран Рассел. История западной философии. – М., 1959

23. Святитель Лука (Войно-Ясенецкий). Дух, душа и тело. – Клин: Христианская жизнь, 2005

24. Блаженный Августин. Творения. – Киев: Алетейя, 1998

25. Христос Яннарас. Вера Церкви. – М., 1992

26. Преподобный Исаак Сирин. Слова подвижнические. – М., 1998

27. Яков Левен. Сеется семя. – Издательства: «Elpis», «Евангельская вера», 1992

28. Ильин И. А. Путь духовного обновления. – СПб, 2006

29. Платон. Федон. Сочинения. Т. 2. – М., 1970

30. Скворцев К. И. Философия отцов и учителей Церкви. – Киев, 2003

31. Лазарев Ф. Философия / Ф. Лазарев, М. Трифонова. – Симферополь: Сонат, 2003

32. Святитель Климент Александрийский. Увещевание к Язычникам. – СПб, 2006

33. Преподобный Макарий Египетский. Духовные беседы. Правило веры. – М., 1998

34. Святитель Игнатий (Брянчанинов). Аскетические опыты. Т. 2. – М.: Сретенский монастырь, 1996

35. Бердяев Н. А. Самопознание. – Лениздат, 1991

36. Гайденко П. П. Философская энциклопедия. Т. 5. – М., 1970

37. Зигмунд Фрейд. Мы и смерть // Рязанцев С. Танатология. – СПб, 1995

38. Что суждено нам за чертой жизни. – М.: Благо, 2003

39. Святитель Василий Великий. Духовные наставления. – М.: Сретенский монастырь. «Новая книга», «Ковчег», 1998

40. Франк Л. С. Духовные основы общества. – Прага, 1926

41. Достоевский Ф. М. Преступление и наказание. – М.: Издательство «Художественная литуратура», 1959

42. Таранов П. С. Анатомия мудрости: 120 философов. – Симфереполь: Таврия, 1996

43. Б. С. Э. ГНИ «Сов. Энц-я» М. ОГИЗ СССР 1947. т. 51

44. Библия и мир. Брюссель. Свет на востоке. W8511P, 12. Jahrgang Nr. 4, 1978

45. Фридрих Ницше. Утренняя заря. – Свердловск: Воля, 1991

46. Герман Раушнигг. Речи Гитлера. – М., 1993

47. Артур Шопенгауэр. Афоризмы и максимы. – ЛГУ, 1991

48. Архиепископ Аверкий (Таушев). Апостол. – М., 2001

49. Энциклопедический словарь Русской цивилизации. – М., 2000

50. Розанов В. В. Уединенное. – М.: Политиздат, 1990

51. Фролов И. Т. О человеке и гуманизие. – М.: Политиздат, 1989

52. Мария Виновская. Маранафа. – Брюссель: Жизнь с Богом, 1970

53. Протоиерей Валентин Свенцицкий. Диалоги. – М., 2008

При написании настоящей главыи компелятивно были использованы труды Уильяма Крейга, Христоса Яннараса, И. Евлампиева, а также труд А. Горелова «Религиоведение». М. 2007. 

оглавление

Поделиться: